Для верной ориентации в проблеме управления необходимо восстановить ее исторический контекст. Каким был ее генезис, как и когда она возникла впервые? Какие примеры ее постановки и решения можно найти в истории? Как мы указали, проблема ставится лишь при наличии некоторых предпосылок; и можно констатировать, что в европейской истории, которой мы ограничимся, вся совокупность этих предпосылок оказывалась выполненной редко. Предыстория проблемы далеко не богата.

Мы не случайно затронули только что практики себя — они многими нитями связаны с нашей проблемой. В качестве первого, наиболее раннего исторического примера, причастного к нашей теме, по праву могут служить античные практики себя, изученные Фуко. Априори любая практика себя может достичь такой распространенности, популярности, что ее культивирование станет социальным феноменом и антропологическим трендом; но апостериори лишь немногие практики этого достигают. Однако основные практики, исследовавшиеся Фуко, без сомнения, были не только индивидуальными практиками, но и антропотрендами. Скажем, практики позднего стоицизма Ι–II веков, «Золотого века практик себя», по определению Фуко, обладали большою популярностью в Римском обществе, существовало немалое сообщество их адептов, институт их учителей, и все это слагалось в антропотренд, который воспроизводился и расширялся, а также и неизбежно вступал в отношения с другими антропотрендами. В их числе были и конкурирующие тренды аналогичного характера — к примеру, отвечающие эпикурейским или киническим практикам. Через взаимоотношения трендов и отвечающих им сообществ, через их конкуренцию шел путь к постановке задач воздействия на антропотренды и управления ими (их усиления или подавления, модификации и т. п.). Решая практические задачи своего воспроизводства, усиления, своих отношений с конкурирующими трендами, каждый тренд в сообществе своих участников вырабатывал определенные приемы, ноу–хау, относящиеся к воздействию на антропологические тренды. Однако здесь были, разумеется, лишь зачатки проблематики управления, но не ее общая постановка. Целенаправленной и отрефлектированной работы с антропотрендами еще не было, и этот исторический эпизод принадлежит не столько истории, сколько предыстории нашей проблемы. В качестве управляющей инстанции здесь выступают, как видим, трендовые сообщества.

Исследования Фуко доставляют и другую страницу предыстории: она соответствует его «средневековой модели практик себя». Здесь мы тоже легко находим структуры, связанные с проблемой управления. Фуко рассматривает культуру средневекового, или византийского типа, когда доминирующая антропологическая формация конституируется христианской духовной практикой. Для определенности, можно считать, что речь идет о восточно–христианской культуре, порождающим ядром которой служит практика исихазма. Поскольку данная практика определяет доминирующую в социуме антропоформацию, ее культивирование, в сочетании со всем ансамблем примыкающих к ней и поддерживающих ее практик[57], составляет антропологический тренд, который должен поддерживать себя в качестве доминирующего в комплексе всех антропотрендов. Нить к задачам управления идет именно отсюда: ведущий тренд должен воспроизводить, поддерживать свое ведущее положение, и для этого он должен иметь средства воздействия на другие антропотренды. Однако теперь взаимоотношения внутри комплекса антропотрендов носят совершенно иной характер, нежели в позднеантичных практиках.

Средневековая культура всецело движима и проникнута религиозностью, и антропологическая проблематика здесь также возникает в религиозной оболочке. Духовная практика интегрирована в религиозную традицию и выражается на ее языке; антропологические же тренды рассматриваются и оцениваются не как собственно антропологические, а в своих специфически религиозных аспектах и импликациях; они получают религиозное истолкование. Поэтому здесь создаются лишь такие способы контроля трендов и такие способы их усиления или подавления, которые целиком определяются этим религиозным истолкованием. Антропотренд, определяемый исихастской практикой, должен был утверждать свою доминантность по отношению к нескольким отличным от него, «уклонистским» трендам:

• к тем, которые порождались ересями;

• к тренду, что отвечал так называемому «византийскому гуманизму», тяготевшему к античной культуре;

• а также к родственному тренду «латинофронов», тяготевших к католическому Западу. В данном случае уже сами эти тренды и отвечающие им практики не могут быть названы в собственном смысле «антропологическими» — скорее, это тренды и практики религиозные, культурные, интеллектуальные. Нередко пристальный взгляд обнаружит в них и антропологические аспекты, однако они остаются имплицитными, на заднем плане. Соответственно, и те средства, которыми обеспечивалась доминантность исихастского антропотренда, здесь не носили выраженного антропологического характера.

Другая существенная особенность в том, что в обществе данного типа религиозная традиция тесно связана с институтами власти. Соответственно, способы воздействия на антропотренды (толкуемые как тренды религиозные) здесь могут использовать механизмы власти и связанные с ними средства насилия. В реальности такое использование происходило весьма активно, и эта связь с практиками власти и насилия — одно из важных отличий от тех способов, которые развивались во взаимоотношениях античных практик себя.

Наконец, приближаясь к современности и оставляя в стороне разработки Фуко, мы обнаруживаем в истории один пример, в котором достигалось значительно более глубокое продвижение в проблеме управления антропотрендами. Данный пример — это феномен насильственной синергии, кратко затронутый в гл. I. Можно даже сказать, что здесь было получено на практике довольно эффективное решение проблемы. В качестве управляющей инстанции тут выступает власть, и ключ к успеху в том, что это тоталитарная власть. Принцип тоталитаризма — тотальное утверждение, абсолютизация некоторого коллективного начала — нации, партии, государства. Примат этого начала выражается в виде примитивной догмы, которой должно быть всецело подчинено все существование общества и человека, во всех их измерениях и на всех уровнях. В том числе тоталитарной догме должна быть тотально подчинена и антропологическая реальность — все установки личности, весь ее жизненный мир и все поведение, а, стало быть, и сама ее конституция. Тоталитаризм предполагает, таким образом, тотальную переделку человека. В наших терминах, развертывание такой переделки есть антропологический тренд, причем опять–таки особый, тоталитарный: тотальность переделки означает, что она должна статьединственнымантропотрендом, который искоренил или втянул в себя все прочие тренды.

Из всех властных формаций, тоталитаризм уникален по своей эффективности, в том числе и в сфере антропологии. Он актуально реализует тренд тотальной переделки человека, осуществляет эту переделку на практике. Для этой цели он создает богатый арсенал антропологических техник, приемов, ноу–хау; и в основе всего этого арсенала — один ключевой антропологический феномен, который тоталитарная система открыла сугубо на практике, опытным путем. Его теоретическое описание нам не встречалось в литературе, и можно предполагать, что в своем существе он был впервые кратко описан нами в 2008–2009 годы[58]. Я дал ему название «насильственной синергии». Суть феномена в том, что идеологическая машина тоталитаризма вторгается в сознание человека и под высочайшим давлением внедряет, вталкивает, втискивает в него некоторое специфическое послание. В этом «послании Большого Брата» соединены:

• во–первых, азы тоталитарной догмы, которые представляются как истина и благо, больше того, как безусловная истина и высшее благо;

• во–вторых, угроза полного отщепенства, мучительного уничтожения, стирания в порошок — в случае неприятия догмы;

• в–третьих, полнейшая гарантия здоровой, радостной жизни в единстве со всеми — в случае принятия догмы.

Эго тройственное послание, очень внятное и цельное, внедряется под черепную коробку каждого гражданина. Проникнув в сознание путем невыносимого насильственного давления, своего родавзлома сознания,послание начинает в нем действовать. Огромный заряд скрытой в нем угрожающей энергии генерирует своего рода синергийный эффект: непроизвольный отклик сознания, спонтанно рождающуюся в нем подстройку к тому, что велит послание. Можно заметить, что происходящее в сознании здесь, действительно, напоминает в известной мере явления на подступах к синергии в исихастской практике. Решающий рубеж в этих подступах — «сведение ума в сердце», создание особой сцепки умственных и душевных энергий[59]. Как показывает опыт аскезы, такая сцепка энергий двух разных уровней сознания оказывается относительно устойчивой энергийной структурой, и с ее образованием множество энергий человека приближается к собранному единству. Это делает возможным встречу, контакт с другой, внешней энергией, в результате которого эта другая энергия начинает управлять происходящим в сознании, тогда как собственные энергии сознания стремятся к ней подстроиться и самоустраниться. В случае же взлома сознания ум человека целиком подпадает под действие овладевающих человеком эмоций страха, незащищенности, полного бессилия перед всеохватною мощью тоталитарной власти, и за счет этого тут также происходит сцепка умственных и душевных энергий, своеобразный аналог «сведения ума в сердце». В догме начинают находить не такие уж плохие грани, что–то и приемлемое, и положительное, и этот процесс неодолимо прогрессирует в сознании. Язык эпохи уловил его, родив набор популярных идиом, таких как «промывка мозгов» или «проветривание мозгов». Сама догма тоже отнюдь не скрывала его, диктуя лишь свое толкование и свой словарь, где были «перековка» и «перевоспитание». Но, как всегда в культуре, ближе и раньше всего к истине подходило искусство. Не говоря об отдельных проблесках темы в прозе 1920–х годов (напомним хотя бы «Шоколад» Тарасова–Родионова), укажем лишь вполне отчетливое появление ее в «Докторе Живаго» (начало 1950–х). Один персонаж там рассказывает, как «доводы обвинения, обращение с ним в тюрьме… проветрили ему мозги… как человек он вырос». В ответ же на это сам Юрий Живаго замечает: «Это как если бы лошадь рассказывала, как она сама объезжала себя в манеже»[60]. Запомним эту реплику: в ней неплохая метафора насильственной синергии.

Таким образом, за счет взлома сознания порождается механизм, структурно аналогичный подлинной синергии: механизм согласного, взаимно сообразованного, когерентного действия двух энергий, имеющих разный источник и разную природу, — собственной энергии человека, его сознания, и некоторой внешней энергии, действующей в сознании человека, но имеющей исток за его пределами. Механизмы такой атаки на сознание человека, производимой машинами тоталитарной идеологии, машинами подавления и террора, описаны сегодня подробно, уже не только в искусстве. Однако эти описания покуда не доходили до обобщающего вывода о том, чтов основе всего процесса тоталитарной переделки сознания — особый общеантропологический феномен «насильственной синергии».

Продолжим анализ этого феномена. Сознание, подвергнутое «закачке со взломом» тоталитарной догмы, находится в состоянии, предельно удаленном от равновесия, от области своих стабильных и нормальных режимов. Это состояние тупика, аффекта, острых негативных эмоций. И когда чувство тупика и нагнетание давления достигают предела, воздействие третьего слагаемого «насильственной синергии» как внешнего импульса, несущего спасительный выход, рождает спонтанную перестройку сознания, его переструктурирование в тоталитарную формацию. Описанный механизм соответствует уже не только синергии, но более конкретно — определеннойсинергетическойпарадигме — эффекту «диссипативной самоорганизации», суть которого в спонтанном и радикальном переструктурировании открытой системы, когда она выведена далеко из состояния равновесия и подвергнута воздействию внешней энергии (см. гл. 1). Заметим, что сходный синергетический механизм, резкая и радикальная перестройка сознания, прежде заведенного в тупик и подвергнутого нагнетанию негативных аффектов, используется при достижении сатори в практике Дзэн[61].

Характерным отличием этого синергетического процесса является необычайная, беспрецедентная скорость происходящего. Тотальная перестройка сознания может совершиться как едва ли не моментальное событие. Не раз отмечалось, что в этом одна из удивительных и важных особенностей тоталитарного устройства. О ней пишет, в частности, А. Μ. Пятигорский, указывая, что тоталитарный «тип государства… сформировался с феноменальной быстротой в России. С какой–то невиданной в истории быстротой»[62]. Объяснение этой черты, равно присущей и нацистскому тоталитаризму, — именно в синергетической природе феномена. Как в подлинной, так и в насильственной синергии такая природа обеспечивается сочетанием двух факторов: во–первых, как выражаются в синергетике, так называемой «раскачки», максимального удаления от равновесия, и во–вторых, воздействия внешней энергии, «энергии внеположного истока», в терминах синергийной антропологии. Можно заметить и еще один пункт общности: для достижения синергии необходимой предпосылкой служит «сведение ума в сердце» — тесное сцепление, сведение воедино интеллектуальных и эмоциональных энергий человека; и при втискивании тоталитарной догмы интеллектуальные и эмоциональные энергии также неразрывно сцепляются между собой. Но, разумеется, при определенном структурном сходстве с синергией «насильственная синергия» имеет и коренные отличия от нее. У нее кардинально иной генезис, и она инициирует процесс с кардинально иной динамикой.

Если в духовной практике достижение синергии открывает процесс генерации новых личностных структур, процесс возрастания и обогащения личности, то в случае «насильственной синергии», хотя отвечающая ей антроподинамика и почти не изучена, но ясно, что осуществляется некоторая редукция человека, его участнение, урезание. Соответственно, кардинально иным оказывается и финал процесса: подлинная синергия направляет к телосу обожения, насильственная — к управляемому орудию тоталитарной власти.

Для нашей темы важен, однако, другой аспект: здесь перед нами пример, в котором наглядно достигается управление антропологическими трендами. В тоталитарном социуме переход в тоталитарную антропоформацию и существование в ней есть антропологический тренд, формируемый всей машиной тоталитарного строя. При этом данный тренд неизбежно становится доминирующим, подчиняет себе все прочие антропотренды; и это значит, что, осуществляя насильственную синергию, тоталитарная власть решает тем самым и проблему управления антропотрендами. Но даже и более того. Напомним, что в начале главы мы выделили «сильную» и «слабую» формы управления трендами, указав, что сильная форма осуществима несравненно труднее, требуя арсенала особых антропологических средств. Так вот, тоталитаризм доставляет решение задачи управления именно в ее сильной форме. Механизм насильственной синергии — чисто антропологический, действующий на уровне индивидуальной личности и рассчитанный на то, чтобы «дойти до каждого человека», как гласила установка тоталитарной пропаганды. Его эксплуатация есть техника контроля и изменения сознания человека; и контроль над сознанием, управление сознанием — существенно более тотальная форма управления и контроля, нежели простое управление антропотрендами на социальном уровне. Цель здесь — в точном смыслеабсолютныйконтроль: как указывает Пятигорский, «тоталитарному государству есть дело довсего»[63](выделено авт.).

В итоге тоталитарное общество выступает как своего рода сингулярность — система, в которой проблема управления антропологическими трендами вполне решена, однако таким путем, который напоминает лечение головной боли посредством отрубания головы. Сама антропологическая реальность подвергается здесь насильственной и радикальной редуцирующей — если угодно, ампутирующей — трансформации. В свете этого тоталитаризм, в известном смысле и известной мере, может быть сближен с постчеловеческими трендами, которые предполагают утрату видовой идентичности Человека.

* * *

Наряду с историческими примерами, для отыскания путей и принципов управления антропотрендами нам следует также рассмотреть имеющийся опыт управления трендами иного рода — уже не антропологическими, а социальными, культурными, политическими. Самый богатый опыт накоплен в сфере политических трендов; и, как мы увидим, этот опыт может быть очень полезен и в антропологической области. Здесь мы найдем и управление со стороны власти, и управляющее воздействие одних трендов на другие. Подобно тому как аскеза — это уникальная лаборатория антропологического опыта, где создается фонд средств и методов работы с антропологической реальностью, так политика, политическая жизнь — кухня социального опыта, создающая средства и методы работы с социальной реальностью, накапливающая фонд всевозможных ноу–хау для ее изменения. И здесь оказывается, что не только отдельные приемы и средства, но и общие принципы, общая стратегия управления трендами могут быть весьма сходными для трендов политических и трендов антропологических.

В сфере средств воздействия на политические тренды, политические процессы, течения давно сложилась отчетливая структура из нескольких уровней. Прежде всего, разумеется, необходим исходныйконцептуальный уровень:на нем должен быть представлен фонд понятий и идей, на базе которых дается описание социополитической ситуации и выделяются тренды, которые формируют эту ситуацию. На концептуальном же уровне намечается и некоторый арсенал средств для решения проблемы управления трендами. Далее, на противоположном полюсе располагается завершающийоперационный уровень:его составляют сами социополитические практики, в которых непосредственно реализуются стратегии и средства воздействия на тренды и достигается решение поставленных задач управления. И очевидно, что, кроме этих двух уровней, необходим также третий, который бы осуществлял переход с начального уровня на конечный, от теории к практике. Этот связующий уровень — ключевое звено, посредством которого концептуальный фонд претворяется в действие, в эффективные социальные и политические практики.

С некоторой условностью назовем егоуровнем идеологииилиуровнем партии.Его основное содержание — тот же концептуальный фонд, однако переработанный и преобразованный, переведенный в такую форму, чтобы он успешно производил индоктринацию сознания, порождал бы в сознании определенные реакции и практические установки. Эта несложная, но эффективная схема из трех уровней может быть названа ленинской схемой: ибо она в точности соответствует ленинской теории революционной партии, роль которой именно в том, чтобы с ее помощью «идея овладела массами», стала бы массовой идеологией, а затем была воплощена в жизнь посредством комплекса социальных и политических практик. Иначе говоря, ленинская партия, «партия ленинского типа», реализует ключевой посредствующий уровень идеологии. Это есть ленинское, или, несколько точнее, марксистско–ленинское решение проблемы управления политическими трендами.

И здесь мы уже можем установить некоторую структурную связь со сферой антропопрактик: аналогичную структуру из трех уровней можно обнаружить в практике себя, как она описана у Фуко на примере позднеантичных практик. Практика себя есть процесс индивидуальной аутотрансформации, но в ней тоже есть аспект управления, она может рассматриваться как «управление индивида собою». Тем самым возникает структурная аналогия с управлением трендом, и при решении проблемы управления трендами эта аналогия нам будет весьма полезна. Понятно, что в любой практике себя всегда присутствует операционный уровень — это и есть собственно исполнение практики, сама практика как таковая. Наряду с этим, в ней необходим и определенный концептуальный уровень, фонд ее принципов, идей, установок. Но, как нетрудно проследитьвлюбом конкретном примере, в строении практики себя необходим и посредствующий уровень, и он здесь тоже играет ключевую роль, как и в политической проблеме управления. Он очень наглядно выступает в описаниях главной для Фуко эллинистической модели практик себя. В этих описаниях Фуко ставит в центр понятиеоснащения (paraskeиe,греч.) — и нетрудно увидеть, что это понятие он трактует именно какключевой механизм претворения концептуального фонда в практики действия.В данном случае рассматриваются не политические практики, а антропологические, индивидуальные, и действие носит преимущественно этический характер; однако трехуровневая схема налицо, и важность ее центрального уровня Фуко подчеркиваетне менеенастоятельно, чем Ленин.

Напомним вкратце, что такое оснащение, по Фуко. Ядро практики себя (позднеантичных стоических, эпикурейских, кинических практик) состоит в усвоении Учеником так называемых «истинных речей» Учителя. Эти истинные речи — концептуальный фонд, и практика Ученика должна на базе этого фонда создать установки практического действия и поведения. В терминологии этих практик это значит, что ученик перерабатывает истинные речи в собственное оснащение: делает из них свои доспехи, свою экипировку для действия. Фуко говорит:«Paraskeue —это способ непрерывного преобразования истинных речей… в морально приемлемые принципы поведения»[64], и я в своей книге «Фонарь Диогена» раскрываю эту формулу подробней: «Содержаниемparaskeueслужат истинные речи, однако по–своему усвоенные учеником… «Истинные речи» должны быть в субъекте переведены, претворены в некий деятельностный модус: превращены во всегда наличные, держимые наготове инструкции жизненного и социального поведения»[65]. Отсюда уже вполне ясно: описываемая модель практик себя, с одной стороны, и управление политическими трендами, с другой, имеют в своей основе аналогичную трехуровневую структуру, в которой ключевым, посредствующим уровнем служит в политических трендах — уровень идеологии,или жеуровень партии ленинского типа, а в рассматриваемых эллинистических практиках себя — уровень оснащения.

Таким образом, Фуко открывает в антропологии, в сфере практик себя ту же трехуровневую парадигму управления, или, как он сам бы сказал,матрицу управления,которую Ленин, следом за Марксом, открывает в политических практиках и, в отличие от Маркса, успешно воплощает в российской жизни.

С позиций нашей задачи колонизации интерфейса две обнаруженные репрезентации матрицы управления являются взаимно дополнительными. МатрицаЛенина чистосоциальна — она игнорирует антропологию, в ее рамках человек есть только объект идейно–социального воздействия (в Плане оснащения) и орудие социального же действия (в Операционном плане). Аналогично матрица Фуко, работающая в сфере индивидуальных практик, — чисто антропологии на (хотя, впрочем, даже и она включает некоторые элементы социализации во взаимодействии Ученика с Учителем). Однако мы ставим задачу управления для антропотрендов, в которых равно существенны и антропологические, и социальные измерения. И это означает, что для управления ими необходимо найти новую матрицу, все три уровня которой должны иметь двоякую, антропосоциальную природу. Эту искомую репрезентацию универсальной трехуровневой матрицы управления мы будем называть, естественно, «матрицей Ленина–Фуко», сохраняя это название также и для самой универсальной парадигмы.

В итоге хотя предыстория нашей проблемы не особенно богата, но она нам приносит ценный вывод: в различных видах практик, различных сферах антропосоциальной реальности возникает и эффективно действует одна и та же трехуровневая парадигма управления практиками, «матрица Ленина–Фуко». Отсюда, в проблеме управления антропотрендами у нас появляется некоторая путеводная нить. Мы можем отыскивать решение нашей проблемы, пользуясь этой парадигмой — пробуя построить ее некоторую репрезентацию, конкретную форму, отвечающую избранной антропологической ситуации, ее трендам.

Решающий момент в такой стратегии — нахождение посредствующего уровня, или жепостроение оснащения.Какого–либо общего, универсального метода подобного построения, безусловно, не существует; каждое решение задачи управления в высокой степени конкретно. Поэтому дальше мы перейдем к рассмотрению конкретного примера; но скажем сразу, что и в этом примере уровень оснащения отнюдь еще не построен полностью.