Предмет этого раздела — описание существующего поля радикальных антропологических трендов. Мы выделим основные их виды или категории и охарактеризуем их, постепенно переходя от менее радикальных трендов к более радикальным. Конечно, степень радикальности — это достаточно условная и неясная характеристика. Но каких–либо иных, лучших характеристик у нас пока нет, мы их должны создавать сами, поскольку наши задачи — в новой, неизученной области. Конкретизируя нашу характеристику, мы примем, что практики, которые включают лишь работу с сознанием человека, «менее радикальны», чем практики, которые включают также и телесный аспект. Допускаем, что это соглашение не бесспорноизаслуживало бы дополнительного анализа; но оно позволяет продвинуться к классификации трендов. В соответствии с ним в качестве первой категории, включающей тренды меньшей радикальности, мы выделимПсихотехники:антропологические практики изменения и расширения сознания.

Это необычайно широкая категория, в которой, в свою очередь, можно выделить целый ряд субкатегорий, подвидов. Мы ограничимся минимумом. Принципы, по которым можно выделять виды и типы психотехник, очень разнообразны, но в синергийной антропологии наиболее предпочтителен принцип, различающий психотехники по их связи с духовными практиками: ибо, во–первых, такая связь весьма распространена и типична для психотехник, а, во–вторых, духовные практики — конститутивные практики, в них формируется конституция человека, отвечающая формации Человека Онтологического. Следует также учитывать, что данная парадигма конституции имеет две очень различные реализации. По определению духовной практики финальное состояние, к которому она направляется (ее «телос»), принадлежит уже не наличному эмпирическому бытию, но иному способу бытия, и этот способ бытия может быть либо личностным, персональным (как «личное бытие–общение» в христианстве), либо имперсональным абсолютом, лишенным личностных характеристик (как нирвана пли Великая Пустота в дальневосточных религиях). Это разделение духовных практик имплицирует и соответствующее разделение психотехннк.

Следуя нашему принципу, основное разделение мы проводим между психотехниками, которые ориентированы на те или иные духовные практики, избираемые в качестве источника и прототипа, и такими психотехниками, для которых подобного источника не имеется. Связь с источником может быть более или менее тесной и явной, так что в первой группе, в свою очередь, можно выделять ряд подгрупп. Кроме того, в этой группе, разумеется, возникает разделение по источникам. В качестве источников для своих психотехник сегодняшний человек эксплуатирует уже практически все религии, начиная от архаических шаманских культов. В итоге в данную группу входят психотехники на базе:

шаманских культов, даосизма, йоги, буддизма, в том числе дзэна и тибетской тантры, суфизма и исихазма.

Последняя, исихастская подгруппа стоит здесь несколько особняком. Как издавна сложилось, исихастская традиция негативно относится к эксплуатации православной аскезы или даже отдельных ее навыков, приемов для каких–либо внешних целей, включая, конечно, и устройство внецерковных, секулярных психотехник на ее базе. Имеются несомненные, понятные основания для такой позиции. В любой духовной практике связь с Телосом носит не сущностный, а сугубо энергийный характер, и потому не удерживается сама собой, а должна непрестанно воспроизводиться, достигаться заново. Это требует строгой, пристальной концентрации на самом исполнении практики и препятствует постановке каких–либо побочных целей. Тут нельзя отвлекаться! в исихазме же данный фактор действует в еще усиленной форме, ибо связь с Телосом является здесь не просто энергийной, но личностной, включающей сферу эмоций, «возгревание чувств», как говорил святитель Феофан Затворник. Соответственно, и уклонение к побочной цели здесь тоже легко вызывает эмоциональное отношение, оно уязвляет ревностную устремленность к Телосу. Λ помимо того, высшие ступени практики обладают тем свойством, что отвечающие им конфигурации энергий человека, антропологические энергоформы, даже и в принципе не могут быть частью какой–либо иной практики, будучи неразрывно связаны с конфигурациями, которые следуют прежде них и после них на исихастской Лествице (ср. гл. 1).

С другой стороны, однако, в исихазме существует и давний, традиционный мотив «ухода ради возврата»: с обретением зрелой искушенности в практике аскет, прежде уходивший от мирской жизни, возвращается к миру для духовного служения — ибо теперь он владеет искусством сочетания духовной практики с иной активностью. Мотив этот ярко выражен и в византийском Исихастском возрождении XIV века, и в русском старчестве; и сегодня он вновь привлекает к себе большое внимание. В частности, возникают тенденции, формы контакта и сотрудничества между представителями аскетической традиции, с одной стороны, и некоторой части психологического и психотерапевтического сообщества — с другой. В русле христианской психологии, христианской психотерапии исихастская духовность постепенно все более привлекается в сферу если не психотехники, то психотерапии; и, в частности, труды митрополита Иерофея Влахоса (Греция), активно идущие в этом направлении, получили широкую известность[42]. Если и не сам опыт высших ступеней практики, то многие другие элементы исихастской Лествицы, исихастского опыта могут передаваться из исихастского сообщества в мир, вбираясь в примыкающие практики.

Но будет ли верным называть такое сотрудничество «созданием психотехник на базе исихазма»? До сих пор остается почти правилом, что препарирование источника в современных психотехниках носит характер его редукции и вульгаризации, выхолащивания его духовного и религиозного содержания и превращения его в эрзац, упрощенный продукт для массового потребления.

За психотехниками, прямо и тесно опирающимися на определенный источник–прототип, варьирующими его, следуют группы с уменьшающейся зависимостью от прототипа. На грани между психотехниками, стремящимися по–настоящему и верно следовать прототипу, и психотехниками, осуществляющими вольные современные вариации «по мотивам» прототипа, находятся широко известные и до сих пор популярные практикиКастанеды,на базе которых образовалось целое направление трансперсональной психологии, активно развиваемое А. Минделлом и др. Хотя описываемые у Кастанеды психотехники «Дона Хуана» заявляются как принадлежащие древним культам мексиканских индейцев, в действительности они — тем паче в дальнейших трансперсональных разработках — весьма самостоятельны и современны (у Кастанеды много общего с так называемым традиционализмом, течения которого приписывают свои новодельные доктрины вымышленным «древним традициям», обычно объявляя эти последние «забытыми», «утраченными» или глубоко «тайными» и т. п.). Но тем не менее они все же строятся на некоторых базовых элементах индейского шаманизма.

Далее можно указать практикиГурджиева–Успенского.Здесь роль прототипа заметно меньше, чем в техниках Кастанеды, и притом прототип не является единственным: в гурджиевских упражнениях сочетаются элементы, заимствованные из суфизма, исихазма, небольшие элементы йоги. К тому же зависимость от этих традиций скорее затушевывается, нежели выдвигается на первый план. Отличие этой школы психотехники — в ее большей направленности вовне, в ориентации на эффективное действие в мире, а отнюдь не на задачи трансформации сознания и внутреннего мира, как обычно в системах духовных практик или духовных упражнений[43]. В этом отношении школа Гурджиева — Успенского — своего рода переходное звено между духовными практиками и духовными упражнениями, с одной стороны, и современными системами психопрактик и психотренингов, имеющих уже откровенно прагматическую нацеленность на внешний успех, успех в обществе, в бизнесе; а в пределе и такими системами, как, скажем, дианетика Хаббарда (сайентология).

Переходя к группе психотехник, не возводящих себя ни к каким духовным традициям, мы можем назвать в качестве ее характерного примера школуСтэна Грофа,где развиваются техники холотропного дыхания. Данная психотехника не связывает себя ни с каким древним прототипом. В ней разработана обширная и регламентированная система упражнений и процедур, производящих массированное воздействие на перцептивный аппарат и сознание человека. Путем такого воздействия вызываются определенные комплексы переживаний, соответствующие, если верить Грофу, активизации хранящегося в «генетической памяти» пренатального и перинатального опыта человека (опыта, относящегося, соответственно, к внутриутробному существованию и процессу родов). По всей видимости, здесь действительно продуцируются измененные состояния сознания некоторого устойчиво воспроизводимого характера; однако их интерпретация, развиваемая Грофом и его школой в далеко идущие теории, остается в большой мере необоснованной и натянутой, поскольку их внутренний механизм не выяснен, а «генетическая память» — лишь условная формула без всякого научного содержания.

Далее, вслед за психотехниками, мы выделим в отдельную категорию то, что я бы назвал сленговым выражениемкислотные практики.Этим выражением можно обозначить все антропологические практики, в которых культивируется опыт, получаемый с помощью всевозможных психотропных средств: наркотиков природных, наркотиков синтетических, начиная с ЛСД и до всевозможных новейших вариаций. Соответствующий «психоделический опыт» — это опыт измененных состояний сознания, и потому эти практики можно также причислять к психотехникам — очевидно, к тем, которые не опираются на традиции и прототипы. Но есть явные основания выделить их в отдельную категорию: во–первых, в силу общности механизма (применение вводимых внутрь специальных средств воздействия на сознание) и, во–вторых, по социокультурным параметрам. На базе употребления этих средств образуются группы, сообщества и складываются особые субкультуры, прежде всего, в молодежной среде. В наших терминах это значит, что здесь складывается отдельный, самостоятельный антропологический тренд — «кислотный тренд», определяемый своим особым антропологическим механизмом. Это и служит основанием выделить кислотные практики в отдельную категорию.

Наша следующая категория, в порядке возрастания радикальности — этоэкстремальные телесные практики.В соответствии с разными мотивациями таких практик здесь также можно выделить ряд (под)групп. Не претендуя на полноту, укажем следующие:

1) практики, где испытуются пределы возможностей человеческой телесности;

2) художественные практики, которые делают телесность человека предметом радикальных эстетических экспериментов. Радикальность в данном случае значит, что эти эксперименты идут до предела нормальных телесных возможностей и функций или переходят этот предел;

3) практики, в которых стремятся каким–либо образом изменить телесную конституцию человека.

Эти группы могут и перекрываться между собой.

Пределы возможностей человеческой телесности, телесной конституции человека испытуются, прежде всего, в экстремальных видах спорта, таких как, скажем, лыжный фристайл или дайвинг без аппаратуры. В этой категории какого–либо принципиально нового или углубленного антропологического опыта не достигается; опыт ограничен чисто соматической сферой.

Культурные практики, которые занимаются телесностью человека, образуют весьма обширный круг, влиятельный и важный в любые эпохи: достаточно указать, что к телесно ориентированным культурным практикам принадлежит все искусство театра. Разумеется, эти практики отнюдь не обязательно радикальны, скорее, радикальные практики здесь — относительно новый подвид. Но зато в наше время этот подвид развивается и разрастается чрезвычайно интенсивно. Наиболее ранней его вариацией, вероятно, можно считатьbody–art,практикуемый приблизительно с 50–60–х годов прошлого века. Ему наследовали практики перформанса и практики акционистского искусства, где работа с телом чаще всего принимала экстремальные формы — экстремальные в разных, часто неожиданных аспектах. В качестве примеров этой стадии можно вспомнить известные в России акции Александра Бренера, Олега Кулика, акции группы «Медгерменевтика». Скажем, одна из этих последних акций называлась «Тела Хайдеггера» и протекала она как поиск неопределенного числа этих самых тел Хайдеггера, которые предполагались погребенными в неопределенных местах Подмосковья.

Особой формацией радикальных культурных практик можно считать получившие популярность на Западе практики анатомического характера, где совершаются всевозможные акции на тему расчленения человеческого тела: экспонирование частей разъятых тел, реминисценции сеансов старинного анатомического театра и тому подобное. Характерный пример — знаменитый «документальный анатомический театр» Макса Шумахера, разъезжавший во многим странам. Это направление, нарочито брутальное и шокирующее, входит в так называемый неонатурализм, весьма распространенный сегодня в немецком и английском искусстве.

Наиболее радикальный вид телесных практик — наша третья группа, практики, где стремятся изменить саму телесную конституцию человека. Поскольку эта конституция связана с биологической основой, генетической программой человека, то здесь мы постепенно входим уже в область, выводящую за пределы человека: коль скоро ставится цель изменения конституции, нет уже принципиальных барьеров на пути к практикам превращения человека в иное существо. К данной категории принадлежат и некоторые из культурных практик. Среди телесных практик в современном искусстве есть и такой экзотический вид как практики, направленные именно на кардинальные, поражающие взгляд изменения тела. Это изменения не символические, как пирсинг или татуаж, а самые реальные и масштабные. Культивируется приращивание новых телесных органов, в частности, и не человеческих, например, рогов; экзотические трансформации наличных органов и т. д.

Еще более глубоко в телесную конституцию проникают гендерные эксперименты, целый ряд которых стали уже массовыми, превратившись из экспериментов в социальные практики. Здесь также немалое разно образце. Активно внедряются новые способы биологической репродукции; наряду с этим наблюдается быстрый рост сексуальных меньшинств, которые оформляются в особые субкультуры, не без успеха претендующие на равноправие с обычным, нормальным гендерным сообществом.

Далее, продвигаясь в сторону крайней, завершающей группы трендов — трендов, направленных к Постчеловеку, — непосредственно перед ней мы встречаем обширный и все расширяющийся мир современныхвиртуальных практик.Их детальное обсуждение заставило бы нас по грузиться в анализ феномена и понятия виртуальности, а это отдельная проблематика, непростая и в большой мере пока открытая. Мы деталь но к ней обратимся в дальнейших главах, а пока затронем виртуальные практики минимально, выделив лишь те, что прямо и отчетливо носят характер радикальных антропотрендов (разумеется, далеко не все виртуальные практики носят такой характер). Таких виртуальных практик мы находим два вида.

1. Виртуальные практики массовой поп–и рок–культуры. Типовые события, акции в этой сфере культуры принимают форму коллективных действ, которые чрезвычайно глубоко укоренены в стихии виртуальности. В этих действах совершается виртуальное проигрывание пли разыгрывание, имитация, симуляция огромного мира негативных антропологических проявлений — разрушительных, криминальных, патологических (и лишь в малой мере — аналогичное разыгрывание положительных проявлений и феноменов). На этом пути достигается разрядка, безопасный — точнее, лишь относительно безопасный — выход для негативных импульсов и эмоций.

2. Другой радикальный тренд — выходы и погружения в киберпространство, в компьютерную виртуальную реальность. Здесь развиваются отношения сознания с компьютером и выстраивается, как принято говорить,интерфейс мозг–машина.Жизнь в киберпространствах сегодня включает в себя очень многие и разнообразные практики. Определенная часть из них уже является общей с упомянутой завершающей категорией радикальных трендов, которую составляюттренды, направляющиеся к Постчеловеку.Постчеловек по определению не человек, и потому тренды, направляющиеся к его приходу, направляются тем самым к уходу человека, прекращению его существования. Бесспорно, что это предел возможной радикальности антропотрендов, так что данная категория, действительно, завершающая в ряду. Естественно также называть эти тренды трендами или практикамирасчеловечения, дегуманизации.Происходящее в них расчеловечение осуществляется в двух главных стратегиях, что соответствуют двум основным версиям Постчеловека. Как сегодня мыслится, а в известной степени и реализуется, Постчеловек может быть воплощен в формекиборга,т. е. гибрида человеческого сознания (или всего человеческого существа) и компьютера, и в формемутанта,т. е. биологического (уже не машинного) существа, обладающего существенно отличной от человека генетической программой.

В дополнение стоит также упомянуть, как весьма близкие к этим трендам, некоторые радикальные социальные практики, вплотную соседствующие с антропологическими. Это практики религиозного экстремизма и терроризма. Рассмотрение их показывает, что подобные практики очень часто соединены и сопряжены с определенными антропологическими практиками, так что на поверку они оказываются практиками из интерфейса Социального и Антропологического. Во введении мы уже отметили этот факт для практик суицидального терроризма. Феномен суицидального терроризма, к сожалению, до сих пор наращивает свою значимость в глобальной реальности и, следовательно, порождает радикальный антропотренд, который необходимо добавить к нашей классификации. Несомненно, акт суицидального терроризма, представляющий собойsui generisапофеоз смерти (одновременное убийство себя и максимально возможного числа других людей) — акт в высшей степени экстремальный, сингулярный. И все же он — не изолированное явление: скорее его надо рассматривать как крайний, антропологически предельный случай в составе группы или класса антропотрендов, порождаемых феноменами насилия на религиозной почве.

Подобные феномены всегда изучались почти исключительно на социальном уровне, тогда как их антропологические стороны оставались нераскрытыми. Некоторая часть из них действительно имеет чисто социальную природу — например, практики насилия, регламентированно осуществляемые институтами господствующей религии (преследования религиозных меньшинств, сект и т. п.). Однако другая и очень значительная часть имеет антропологические корни и сочетает социальные и антропологические аспекты. Таковы, к примеру, все практики насилия, возникающие на почве религиозного фанатизма. Фанатизм — антропологический феномен, тип сознания, и религиозный фанатизм — широко распространенное явление, которое, помимо суицидального терроризма, имеет и целый спектр других насильственных проявлений. Из них, пожалуй, особый интерес представляют феномены фанатизма как наведенного коллективного состояния сознания — феноменыбеснования толп,когда обычные, нормальные участники некоторого социально–религиозного действия невероятно быстро и массово входят в измененное состояние сознания, и каждый превращается в «человека толпы». Здесь — обширное и важное поле для дальнейшего изучения, но сейчас мы лишь констатируем, что нашу классификацию радикальных антропотрендов следует дополнить еще одной категорией. Это тренды на базе практикрелигиозного экстремизма и фанатизма, включая суицидальный терроризм.По степени радикальности они могут быть различны, и поэтому мы не будем их размещать в выстроенной выше иерархии.

Помимо того, к понятиям радикальных антропотрендов и антропопрактик вплотную близка изученная нами ранее[44]категория трансформативных антропопрактик — таких, в которых человек ставит целью переделку, глубокую трансформацию основоустройства человеческого существа. Выделение этих практик в особую категорию оправданно, в них выражается глубоко гнездящийся в человеке своеобразный «трансформативный импульс», подспудная интуиция о том, что человеку, дабы осуществить себя подлинно и сполна, надо пройти через коренное изменение, «премениться». Наиболее часто этот импульс находил выражение в дискурсе мистическом или поэтическом; так, его сжатые поэтические формулы дали Гете и Рильке:Stirb und werde! Wolle die Wandlung!Любая трансформативная антропопрактика радикальна, однако не все радикальные трансформативны. Трансформативные практики очень разнообразны и имеют древнюю историю: к ним, например, принадлежат практики, связанные с инициацией и другими обрядами перехода(rites of the passage)в архаических обществах. В прошлые эпохи в их русле не раз возникали яркие явления, доходившие до крайней радикальности, как у русских скопцов. В современности же к ним, в частности, принадлежат все практики, ориентированные к Постчеловеку. И здесь же можно упомянуть в заключение, что в культуре издавна предлагались и обсуждались самые разные и многочисленныепроекты и утопиирадикальных и трансформативных практик. Они оставались не воплощенными, но тем не менее иногда играли видную роль в идейной и культурной жизни. Ярких примеров тут немало: проект воскрешения, или «общего дела» Николая Федорова, антропоутопии русского и европейского авангарда (скажем, в течениях русского космизма, биокосмизма) и др.

В итоге в нашей классификации выделено семь крупных категорий радикальных антропотрендов. Пять из них располагаются по возрастающей радикальности: психотехники, кислотные практики, экстремальные телесные практики, радикальные виртуальные тренды и тренды, направляющиеся к Постчеловеку. Вне этой серии располагаются гетерогенные по радикальности категории антропотрендов, порождаемых практиками религиозного экстремизма и суицидального терроризма, а также антропотрендов, связанных с трансформативными практиками.

Засим мы, наконец, можем обратиться к главной задаче. Как провести диагностику указанных категорий антропотрендов на базе топической структуры, отвечающей основным парадигмам конститутивного антропологического размыкания?