Сегодня нет ни малейшей необходимости доказывать кардинальную роль феноменов информации и коммуникации в современном обществе. Как все мы знаем, в самом своем типе, своей природе это общество обычно определяется как «информационное» или «коммуникационное», явившееся на смену индустриальному и постиндустриальному. Соответственно, коммуникация как акт и процесс передачи информации есть сегодня главнейший и ключевой социальный механизм, и механизм решительно безальтернативный. «Что бы ни происходило в обществе, это все — коммуникация»[172], — утверждает Никлас Луман. Больше того, как он убедительно рассуждал, коммуникацию следует считать первопринцнпом общества, она полагает общество и социальный порядок, она первичней, нежели само общество. Многие из самых влиятельных философов современности, начиная с Витгенштейна, такие как Хабермас, Апель и др., часто и с полным основанием именуются «философами коммуникации», в их трактовке реальность предстает как «коммуникативная реальность», а познание как таковое осуществляется лишь из перспективы участия в коммуникации. Таким образом, коммуникация — господствующая и всеохватывающая стихия, если угодно, сама материя социального существования; и разумеется, она обладает богатым многообразием форм, видов, технологий, которое к тому же постоянно расширяется и растет. В новейшее время в этом многообразии активнее всего развиваются и получают преобладание медийные и виртуальные формы и технологии коммуникации. За счет их бурного роста и всепроникающего внедрения, коммуникативная насыщенность социальной жизни, всего существования современного человека достигает предела.

Процесс интенсивного развития сферы коммуникации и повышения ее роли в жизни человека и общества принято рассматривать как несомненное достижение современной цивилизации, показатель ее прогресса и успеха. И действительно, его положительные стороны, открываемые им новые возможности бесспорны и очевидны. Но существуют тем не менее и другие стороны, и более точным будет сказать, что данный процесс глубоко амбивалентен: приносимые им приобретения сочетаются с существенными утратами. Сегодня уже очевидно, что современный прогресс коммуникации одновременно представляет собою регресс общения. И наиболее значительный регресс и ущерб для общения несут с собой именно новейшие и самые прогрессивные коммуникативные технологии, медийные и виртуальные. Медийные коммуникации порождают симулякры — такие коммуницируемые содержания, что представляют собой знаки особого рода — означающие, за которыми нет никакого означаемого, но которые тем не менее воспринимаются и воздействуют[173], создавая у адресатов коммуникации мнимую и фальшивую картину реальности. При этом размножение симулякров нарастает еще быстрее п сильнее, нежели само развитие массмедиа, так что мир потребителей медийной коммуникации оказывается охвачен тотальным превращением его в мир симулякров. С этим тесно связано и еще одно, хорошо известное обстоятельство: медийные коммуникации — это безличные формы коммуникации, в которых сообщения, получаемые человеком, в конечной сути своей выражают лишь свою медийность, медийную природу, — что и зафиксировал знаменитый афоризм Маклюена: Media is the message. Как поясняет Маклюен, в данном обстоятельстве отнюдь нет какой–либо нарочитой тенденции расчеловечения, это лишь простая артикуляция существа медийности, «ибо «сообщением» любого средства коммуникации или технологии является то изменение масштаба, скорости или формы, которое привносится им в человеческие дела»[174]. И тем не менее в ходе таких коммуникаций человек изменяется совсем иначе, нежели в подлинном общении: он изменяется к своему превращению в медийный конструкт, т. е. не к углублению, а обмелению, редукции своей человечности, своей личностно–экзистенциальной стихии. Довольно уместно тут вспомнить наших поэтов:

справку Волошина:

«Из патентованных наркотиков Газета

Есть самый сильнодействующий яд»

и предостережение Цветаевой:

«Брось, девушка! Родишь читателя газет!»

Что же касается виртуальных технологий коммуникации, таких как общение в Интернете и социальных сетях, то происходящая здесь виртуализация общения сегодня уже немало анализировалась и критиковалась. Этот род коммуникаций обнаруживает сходные качества. Хотя виртуальная коммуникация, вообще говоря, не является безличной, а представляет собой все же человеческое взаимообщение, способное развиваться и углубляться, однако, по самой природе виртуального, это общение всегда лишено каких–либо существенных предикатов актуального общения, оно принципиально не может достигать насыщенной полноты подлинного общения во всех его измерениях. В основе личного общения — встреча лицом к лицу, и такую встречу следует рассматривать как особый антропологический феномен — именно тот, в котором только и достигается полнота возможностей и предельная глубина межчеловеческого общения. Виртуальное же общение лишено обязательности и ответственности, которые несет встреча лицом к лицу, и человек в нем заведомо не может проявлять и реализовывать себя во всей своей цельности. Что особенно важно, в нем отсутствует фактор человеческого лица, которое и является откровением цельного человека. Хотя и способное заинтересовывать, задевать, зацеплять, оно всегда поверхностно, необязательно и частично; сплошь и рядом оно используется не только для открытия, но равно и для скрытия себя. Оно не насыщает сполна духовно–душевных потребностей человека, и человек, как правило, начинает испытывать фрустрацию. Чтобы преодолеть ее, он множит свои виртуальные контакты, увеличивает длительность виртуального общения — но это все бесплодно. (В следующей главе мы еще скажем о свойствах виртуального общения подробнее.)

Резюмировать все эти черты новейших видов коммуникации можно наглядно–схематически. Сравнительно с обычным человеческим общением в эмпирической реальности, эти коммуникации выстраивают целое многообразие новых форм; и это многообразие можно представлять упорядоченным, как некую иерархию, нисходящую вниз, ко все более обездушенным, поверхностным и частичным формам. Это иерархия по убыванию экзистенциально–личностной, духовно–душевной насыщенности общения. В конце такой иерархии будет, очевидно, чисто формализованное общение, какое осуществляется меж компьютерными системами и передается термином «общение протоколов». Итак, в новейших коммуникациях, медийных и виртуальных, человеку предлагается иерархия форм общения, нисходящая от полномерного личностного общения к общению протоколов. С укреплением своего господства эти новые виды коммуникаций несут кризис человеческого общения.

Но главная задача этого небольшого раздела — не воспроизвести лишний раз критику этих форм общения, сегодня звучащую достаточно часто, но указать, напомнить, что существуют и другие миры общения, где актуализуются совсем иные, противоположные потенции человека. Эти миры связаны с феноменом личного общения, каким оно осуществляется в духовной жизни. Их можно обнаружить во многих и разнообразных проявлениях и контекстах, но наиболее ярко и полно они представлены в духовной практике. Здесь мы их кратко и рассмотрим, на примере православного исихазма. Эта практика, зарождавшаяся в древнем монашеском отшельничестве, прежде рассматривалась, да нередко рассматривается и сегодня, как пример крайней асоциальности, радикального выхода из общества и общения. Но в связи с нашей темой я бы позволил себе сказать, пускай и несколько заостряя, что исихазм представляет собой не что иное как школу высших форм личного общении. Как в сфере современных коммуникаций мы нашли иерархию форм общения, нисходящую вниз, к предельно обедненному общению как общению протоколов, обмену битами информации — так в исихастской практике можно тоже обнаружить иерархию форм общения, однако совсем других: иерархию все обогащающихся форм, восходящую вверх, к вершине, которую занимает абсолютная полнота общения, данная как общение онтологическое, совершенный обмен бытием, или взаимообращение бытия между совершенными Личностями–Ипостасями, что именуется перихорисис[175].

Опишем эту восходящую иерархию немного подробней. Исихастская практика уже и начинается с создания особой формы общения — общения в антропологической ячейке–диаде «послушник — старец». Это асимметричное общение, как и большинство форм восходящей иерархии: в них одна из сторон путем общения питает личностный рост другой. В диаде «послушник — старец» общение достигает такой глубины, что старцу делается открыт, прозрачен внутренний мир послушника, а послушник испытывает трансформацию своего мира, вступая на путь, ведущий к бытийному претворению. Дальнейший путь практики построен в ступенчатой парадигме, это знаменитая исихастская Лествица, ступени которой восходят к соединению человека с Богом[176]. Восхождение совершается, прежде всего, посредством молитвы, т. е. общения с Богом, и каждой из ступеней Лествицы соответствует определенная форма молитвенного Богообщения. Можно сказать, что общение составляет одно из имманентных измерений практики, и в этом измерении исихастская Лествица представляется как восходящая иерархия форм общения.

Что это за формы? Природа их коренится в теснейшей связи общения и личности. По христианскому учению понятие личности относится к Богу, личность как таковая есть Божественная Ипостась; и восхождение человека к соединению с Богом есть тем самым не что иное как его приобщение к Личности–Ипостаси, становление человека личностью. Поэтому ступени восхождения — это ступени строительства личности человека, и строительство это совершается в общении и путем общения, в ходе которого пространство общения последовательно расширяется, охватывая все новые личностные содержания. Однако общение — не только способ строительства личности, но и, более того, способ самого ее существования и бытия.

В православном богословии Божественное бытие передается формулой «личное бытие–общение», общение выступает здесь как дефиниция личности, причем очевидно, что в горизонте Божественного бытия реализуется не какая–либо из частных форм общения, присущих бытию эмпирическому, но общение совершенное, само общение как таковое в своей абсолютной полноте. Эта вершина всех форм общения, как сказано выше, носит название перихорисис, обход по кругу, и мыслится как совершенный взаимообмен бытием между Личностями–Ипостасями, вневременное обращение бытия, образующее Триединую Личность Бога. И формы общения, созидаемые на ступенях практики, постепенно углубляясь, вовлекая в себя всего цельного человека и переустраивая его, восходят к этой полноте онтологического, бытийного общения — хотя и не могут всецело ее достичь, оставаясь в эмпирическом бытии. В современном дискурсе коммуникации эти формы можно охарактеризовать как обладающие особой дополнительной модальностью. По А. Греймасу, коммуникация имеет три базовые модальности, знать — мочь — хотеть, в которых осуществляется, соответственно, передача информации, власти и ценности, объекта желания. Но все они не исчерпывают того, что передается в духовной практике (и шире, в духовной жизни). Здесь мы должны признать за коммуникацией еще одну модальность, личностную, или же бытийную, что в православном дискурсе синонимично. И «высшие формы общения», созидаемые здесь, — это именно те, что обладают данной личностной (бытийной, онтологической) модальностью. Если, следуя за Греймасом, дать также и этой модальности глагольную дефиницию, то это будет, очевидно: сбыться, либо исполниться. Полная же система модальностей общения получит вид: знать — мочь — хотеть — сбыться.

Такова беглая, упрощенная схема форм общения, и она небесполезна для ориентации в реальности наших дней. Универсум общения представился нам в виде двух взаимно противоположных иерархий, которые обе имеют своим основанием обычные практики общения в обыденной жизни. Новые технологии коммуникаций, продвигающиеся к тотальному господству в мире, создают нисходящую иерархию все более обедненных, редуцированных форм общения, ведущих к его полной виртуализации и превращению в машинное «общение протоколов». Помимо обеднения общения, их господство несет и реальные риски, опасности и угрозы существованию человека. Эти опасности сегодня также общеизвестны, к примеру, глубокий, длительный уход в виртуальную реальность затрудняет отношения человека с актуальной реальностью, ухудшает его способность контроля и управления собой и окружающей ситуацией, повышает риски техногенных катастроф; развивающиеся постчеловеческие тренды строят проекты устранения человека, замены его неким Постчеловеком в виде киборга или генетического мутанта; и т. д.

Напротив, в духовной практике, в восхождении к личному бытию–общению созидается восходящая иерархия форм, в которых общение достигает все большей глубины и насыщенности, так что в нем происходит обогащение личности, генерация более тонких, дифференцированных и высокоорганизованных структур личности и идентичности человека. Вершина этой иерархии, недостижимая в здешнем бытии, — онтологическое тождество общения, личности и бытия, что и есть личное бытие–общение, Триединая Божественная Личность. Ведущие же к вершине высшие формы общения в наиболее чистом виде культивируются в аскетической практике, но их можно также найти и в более широкой сфере, в мире религиозного опыта и близких, примыкающих к нему антропологических практик. Стоит, в частности, вспомнить, что особая развитость личного общения, его необычайная напряженность, экзистенциальная глубина традиционно считались отличительным свойством русского менталитета, русской среды — свойством, что всегда поражало людей Запада[177]. Поэтому в русской культуре, особенно в русской классике и, в первую очередь, у Достоевского, можно почерпнуть многое о высших формах общения. Та коммуникация, которую мы находим здесь, демонстрирует реально существующую и действующую личностную модальность, модальность «сбыться».

Из этой картины можно извлечь и практические выводы. Сегодняшнее торжество нисходящей иерархии несет угрозы и риски для человека, ведет к антропологическому кризису; и, как легко согласиться, эта антропологическая ситуация нуждается в оздоровлении, коррекции. Как подсказывает наша схема, средством такой коррекции может служить новое обращение к формам общения, которые принадлежат к восходящей иерархии и потому укрепляют и обогащают личностные начала и структуры в человеке: возвращают общению личностную модальность. В сегодняшней ситуации личное общение, сохраняющее всю возможную полномерность межчеловеческого общения, приобретает новое значение: оно выступает как антропологическая ценность и ресурс для борьбы с антропологическим кризисом. В немалой мере роль его здесь незаменима, и это уже начинает осознаваться и учитываться в стратегиях социального и политического действия. Все большее развитие и значение приобретают неинституционализированные, неформализованные контакты такого рода как, скажем, «гражданская политика», о которой говорил Вацлав Гавел, «народная дипломатия», в религиозной жизни — движения типа встреч Тэзе… спонтанно возникают и множатся социальные формы, отводящие ключевую роль антропологическим и личностным проявлениям. Здесь — один из главных сквозных мотивов нашей книги, который не раз уже возникал в предыдущих главах: на языке синергийной антропологии речь идет о возврате Онтологического Человека.

Вместе с тем, однако, возврат к формам восходящей иерархии не должен иметь целью реставрацию, отказ от новейших форм и технологий коммуникации. Сегодня такой отказ уже попросту невозможен: при всех опасных сторонах этих технологий они адекватны миру современной цивилизации и сплошь и рядом незаменимы. Поэтому нужной стратегией является, скорее, не вытеснение их, а именно определенная коррекция, которая достигалась бы их сочетанием с высшими формами, полноценными личностно, экзистенциально и духовно. Попытку такого сочетания можно видеть в формирующейся в наши дни постсекулярной парадигме, которая ставит целью выстраивание диалогического партнерства религиозного и секуляризованного сознания (см. гл. 7). В очередной раз в истории спасительный путь для человека и общества оказывается в отыскании гармонического баланса старого и нового.

Подведем краткий итог. Нельзя не признать, что свойства виртуальных и медийных технологий коммуникации и общения обнаруживают в их современном развитии тенденцию к обеднению общения, опустошению его духовно–душевных, личностных и экзистенциальных измерений, утрате качества «глубины общения». Эта тенденция позволяет говорить о появлении иерархии форм общения, нисходящей от полноценного личного общения вплоть до всецело формализованного «общения протоколов» компьютерных систем. Напротив, в сфере духовной жизни и, в первую очередь, духовных практик можно подметить существование противоположной иерархии форм общения, восходящей от обычного эмпирического общения — через формы, отвечающие ступеням духовной практики, — к абсолютной полноте общения, которая представляет собой актуальный взаимообмен уже не информацией, а самим бытием как таковым. Подобная полнота описывается понятием византийской патристики «перихорисис». Поскольку же выхолащивание человеческого общения входит в число опасностей нынешней антропологической и социальной ситуации, то культивация личного общения и его высших форм должна рассматриваться как одна из стратегий борьбы с антропологическим кризисом. Новые возможности подобной культивации открывает идущий процесс вступления общества и сознания в постсекулярную парадигму.