Понятие риска не входит в круг основных концептов философии Хайдеггера, и в ней не представлено отдельной самостоятельной концепции риска. Тем не менее такая концепция без труда может быть реконструирована в рамках дискурса Хайдеггера, поскольку тема риска здесь возникает и развивается как весьма существенный, ключевой аспект в изучениифеномена техники.Но прежде чем обратиться к данному феномену, нам следует задать вопрос: если Хайдеггер рассматривает лишь риски, связанные с техникой, то ведь это далеко не полное рассмотрение проблемы риска? и как подобный подход к проблеме соотносится с полной ее постановкой, которая, очевидно, требовала бы выделить все высокозначимые риски для человека, общества и глобальной реальности? Ответ на этот вопрос таков, что в дискурсе Хайдеггера такая «полная постановка» является глубоко не философской; выражаясь математически, она представляет собой некорректную задачу. Дискурс Хайдеггера — это дискурс «фундаментальной онтологии», который по своему содержанию есть собственно дискурс антропологии, понятой особым образом — трактуемой и представленной как онтология. Соответственно, риск должен быть определен как понятие в рамках данного дискурса, а это значит, как понятие, характеризующее отношение человека к бытию. Тем самым для произвольных рисков в ситуации человека и общества возникает предварительная задача: сначала необходимо выяснить их связь с подлинными, т. е. онтологическими рисками, и в зависимости от характера этой связи они будут либо вобраны в онтологическую концепцию риска, либо отброшены как простые элементы эмпирической реальности, иррелевантные для проблемы риска в ее онтологической постановке.

Далее, в согласии с исходным интуитивным смыслом, риск — это характеристика, близкая и родственная таким характеристикам, какугрозаиопасность.Отсюда уже и намечается корреляция, соотнесение риска с техникой. Ибо Хайдеггер развивает онтологическую трактовку феномена техники, в рамках которой техника в самом своем существе интерпретируется именно как определенная опасность, грозящая принести вред, порчу для отношения человека к бытию, грозящая исказить это отношение, а в пределе, возможно, даже и вообще его ликвидировать, уничтожить.

В основе этой трактовки лежит знаменитая хайдеггеровская идея, выражаемая его концептом Gestell (словарное значение — остов, подставка, станина), который В. В. Бибихин переводит неологизмомпостав[71].Как это для него обычно, Хайдеггер отправляется от изначального греческого понимания, заложенного в самом слове. Техника — отtechne,atechne —это умение, ремесло в единстве с искусством. Будучи таким единством,techne,по Хайдеггеру, родственна и близкаpoiesis'y,который понимается как «произведение»; а оно, в свою очередь, трактуется у Хайдеггера какизведение из потаенности.Таким образом, этимологическая, а стало быть, также смысловая и генетическая связь техники с techne приводит к первому, отправному определению техники: «Техника есть некоторый вид раскрытия потаенности»[72]. Однако при этом техника — это крайне специфический вид раскрытия, «техническое раскрытие», которое в своем осуществлении отклоняется, уходит в сторону от техне и пойесиса, теряет свою близость к ним и развертывает свойства, нм в корне чуждые. Именно эти свойства и передает понятие постава. Если пойесис, произведение, представляет то, что изводится из потаенности, то техника поставляет или предоставляет изводимое из потаенности для того, чтобы оно имелось в распоряжении, могло быть использовано. Поэтому «современная техника — это поставляюще–предоставляющее раскрытие потаенности»[73]. Тем самым в технике заложен принцип, импульс или же установка поставления, и эта–то установка, по Хайдеггеру, и составляет существо техники. Именно ей и дается имя постава: «Поставом мы называем собирающее начало той установки, которая ставит, т. е. заставляет человека выводить действительное из его потаенности способом поставления его как состоящего–в–наличии. Поставом называется тот способ раскрытия потаенности, который правит существом современной техники»[74].

Согласно Хайдеггеру, установка постава — глобальная установка технического или техницистского отношения человека к миру, которой еще не содержалось в ранних формациях техники. Само по себе создание и применение орудий и инструментов (что обычно понимается под сферой техники) вовсе не обязательно проникнуто этой установкой. По Хайдеггеру, она складывается лишь в Новое Время, и притом лишь после того, как возникает точное, математическое естествознание. Благодаря последнему, «природа предстает как рассчитываемая система сил и действий»[75]— и это является необходимой предпосылкой технического отношения к природе в целом, т. е. предпосылкой постава. Поэтому «физика Нового Времени — это… ранний вестник постава… Существо современной техники коренится в поставе… [и оттого] она вынуждена применять точное естествознание»[76].

Итак, постав как установка, предполагающая современный естественнонаучный взгляд на природу как на некоторую систему сил и действий, измеримых количественным, числовым образом, и выражающая глобально–техницистское, «поставляюще–предоставляющее» отношение к миру, составляет существо не техники вообще, но только современной техники. Понятно, что такая установка означает отход от техне и пойесиса, отказ от эстетического и гармонического раскрытия–представления того, что изводится из потаенности, согласно собственной его природе. Но тем не менее еще не ясно пока, какую же опасность и риск она несет, что дурного в том, если мы раскрываем потаенное способом постава. Это, однако, начинает проясняться, когда мы включаем в рассмотрение антропологический аспект техники.

Прежде всего, Хайдеггер замечает, что с риском неизбежно связан не только постав, но и вообще любой способ раскрытия потаенного: «Миссия раскрытия потаенности как таковая, во всех своих видах, а потому с необходимостью, естьриск»,поскольку в любом способе раскрытия есть «та угроза, что человек проглядит непотаенное и перетолкует его»[77]. В дискурсе Хайдеггера угроза «проглядеть непотаенное» есть угроза для достижения человеком доступа к истине или, что то же самое, для актуализации отношения человека к бытию, для онтологической ситуации человека. Это значит, что риск, о котором говорит Хайдеггер, естьонтологическийриск; вместе с тем, это есть и риск для человека, т. е.антропологическийриск. Но философ не останавливается на изучении всей категории рисков, заложенных в разных способах раскрытия потаенности; с точки зрения риска он рассматривает лишь феномен техники и установку постава.

Основание для такого избирательного рассмотрения лежит в том, чтопри раскрытии потаенности способам постава риск оказывается максимальным, предельным.«Когда эта миссия [раскрытия потаенности] правит в образе постава, она — крайняя опасность», — утверждает Хайдеггер, и вскоре снова подчеркивает: «Существо техники, постав, есть крайняя опасность»[78]. Отчего крайняя опасность связывается именно с поставом, разъясняется так. «Риск здесь дает о себе знать в двух смыслах. Коль скоро непотаенное захватывает человека даже и не как объект, предстоящий человеку, а уже исключительно как состоящее–в–наличии, человек… становится просто доставителем этой наличности — он ходит по крайней кромке пропасти, а именно, того падения, когда он сам себя будет воспринимать уже просто как нечто состоящее в наличности»[79]. Это первый аспект риска, и из пего вытекает второй. «Как раз под этой нависшей над ним угрозой человек раскорячился до фигуры господина земли… Начинает казаться, что человеку предстает теперь повсюду уже только он сам… Между тем на самом деле с самим собой, т. е. со своим существом, человек сегодня… нигде уже не встречается»[80]. Отсюда следует, что, отдаваясь раскрытию потаенности способом постава, человек уже не актуализует подлинного себя в полноте своего существа. Он оставляет в стороне, отбрасывает все другие способы, «миссии» раскрытия потаенности — а среди них есть и «более исходные», т. е. более укореняющие человека в истине и бытии. И Хайдеггер продолжает: «Где правит постав, на всякое раскрытие потаенного ложится печать управления, организации и обеспечения всего состоящего в наличии… Изгоняется всякая другая возможность раскрытия потаеиности. Главное, поставом скрадывается тот путь раскрытия тайны, который дает присутствующему явиться в смысле произведения, poiesis»[81].

В итоге «господство постава грозит тон опасностью, что человек окажется уже не в состоянии вернуться к более исходному раскрытию потаенного… Постав встает на пути свечения и правления истины. Миссия, посылающая на исторический путь поставления действительности, есть поэтому высший риск»[82]. Этот высший риск несравненно глубже, опаснее того общего риска «проглядеть непотаенное и перетолковать его», что Хайдеггер приписывает всякому способу раскрытия потаенного. Он является риском утраты связи с истиной и бытием, когда человек перестает быть присутствием (Dasein); а это, по Хайдеггеру, равносильно тому, что человек перестает быть человеком.

Итак, во всецело онтологизированном дискурсе Хайдеггера риск тоже выступает как онтологическая категория, ассоциируемая с каждым из способов или «миссий» приобщения человека к непотаенности, к истине и бытию. Из всех этих миссий с поставом ассоциируется высший риск, крайняя опасность — опасность полной утраты человеком связи с истиной и бытием. По этот вывод — еще не завершение хайдеггеровской концепции риска. В качестве ее финала следует характерный поворот мысли, который возникает у Хайдеггера не раз, в различных контекстах. Этот поворот философ передает хрестоматийной строкой Гельдерлина:

Wо aber Gefahr ist, wachst / Das Rettende auch. —Где опасность, там вырастает и спасительное (пер. В. В. Бибихнна).

По этой поэтической логике, техника и постав суть явления амбивалентные, они должны нести в себе и некоторые потенции, противостоящие опасности, восстанавливающие и возвращающие обращенность человека к истине и бытию: «Как раз в существе техники должны таиться ростки спасительного»[83].

Возникает задача обнаружить и проанализировать эти ростки. Она, в свою очередь, имеет две стороны: во–первых, надо найти и описать «спасительное» на концептуальном уровне и в принципиальном плане, теоретически; во–вторых, надо обратиться и к конкретной, практической ситуации, чтобы выяснить, существуют ли «ростки спасительного» в реальной действительности и можно ли ожидать вырастания этих ростков. Главное внимание философ уделяет первому из этих аспектов. Он стремится показать, что существо техники, постав, в самом деле амбивалентно, оно являет собою сочетание противоположностей: «Во–первых, постав втягивает в гонку поставляющего производства, которое совершенно заслоняет событие выхода из потаенности и тем самым подвергает риску самые корни нашего отношения к существу истины. Во–вторых, сам постав в свою очередь осуществляется путем того осуществления, которое позволяет человеку пребывать — до сих пор неосознанно, но в будущем, возможно, это станет более ощутимым — в качестве требующегося для хранения существа истины. Так поднимаются ростки спасительного»[84]. Здесь первая часть — повторение уже сказанного об опасности и рискованности постава; о спасительности же говорит вторая часть, выраженная весьма по–хайдеггеровски, т. е. изрядно темно. Главное здесь — в указании, что сам постав базируется на некотором «осуществлении, которое позволяет человеку пребывать в качестве требующегося для хранения существа истины». Иначе говоря, постав все же имеет генетическую связь и зависимость от природы человека как присутствия, как пастуха бытия и т. д. — и вот отсюда–то и «поднимаются ростки спасительного».

В известном докладе «Поворот» (1949) эти ростки охарактеризованы несколько более отчетливо. Здесь также говорится о сочетании в феномене постава крайней опасности и спасительности, причем указывается, что спасительное появляется, когда «опасность опознана как опасность». Это опознание и осознание опасности как таковой выделяется философом как кардинальное событие, которое в обыденном языке мы бы назвали «моментом истины»; Хайдеггер же дает ему название «поворот» (Kehre). Действительно, в бытийном аспекте, подобное опознание–осознание — это не что иное как «поворот, превращающий забывание бытия в хранение истины бытия»[85]. И, по Хайдеггеру, он должен произойти в одночасье, не постепенно: «Поворот, превращающий опасность в спасение, совершится вдруг. При этом повороте внезапно высветлится свет бытийной сути»[86]. Применительно к технике такой поворот должен означать возврат к ее изначальному пониманию, в котором спасительное было на первом плане — именно так осмысливалась в античности техне: «Когда–то не только техника носила название «техне». Когда–то словом «техне» называлось и то раскрытие потаенного, которое выводит истину к сиянию явленности… Словом «техне» назывался и «пойесис» изящных искусств»[87]. Иначе говоря, поворот означает осознание того, что «существо техники не есть нечто техническое», и он должен нести «сущностное осмысление техники и решающее размежевание с ней». При этом такое осмысление и размежевание «должны произойти в области, которая, с одной стороны, родственна существу техники, а с другой — все–таки фундаментально отлична от него. Одной из таких областей является искусство»[88].

Можно согласиться, что здесь связь риска, опасности и спасения представлена уже довольно ясно. Но остается не менее существенный вопрос: произрастают ли ростки спасения в нашей действительности? Хайдеггер его обходит молчанием, ограничиваясь лишь замечанием, что в нужном для поворота качестве человек пребывает «до сих пор неосознанно, но в будущем, возможно, это станет более ощутимым». Высказываемая тут туманная надежда на будущее, конечно, не является аргументом — тем паче что сегодня мы уже можем констатировать, что со времени этих текстов Хайдеггера реальность отнюдь не развивалась в направлении большей ощутимости человеком своей миссии хранителя бытия, в направлении к изначальной близости техники и техне, пойесиса, искусства в его античном понимании.

В силу этого, к современной проблематике рисков человека и общества гораздо более непосредственное отношение имеет не онтологическая концепция Хайдеггера, а социологическая, с полным на то основанием доминирующая в современной науке. Но при всем том, концепция Хайдеггера во многом сохраняет значение и ценность. В отличие от социологической концепции, она глубоко внедрила проблематику риска в философский дискурс и контекст, впервые продемонстрировала онтологические, антропологические, а также, добавим, и экологические аспекты этой проблематики. Поэтому, развивая концепцию риска в рамках синергийной антропологии, мы, наряду с социологической, учитываем в полной мере также и онтологическую концепцию, не становясь, однако, на позиции ни той, ни другой.