Легко согласиться, что две рассмотренные концепции риска — онтологическая и социологическая — могут рассматриваться как полярно противоположные друг другу. Дискурс Хайдеггера всецело строится в онтологической перспективе, дискурс социологической концепции — всецело вне этой перспективы. Риск современности связывается у Хайдеггера с феноменом техники, как и главные риски в социологической концепции (иной взгляд сегодня просто невозможен); но при этом сами риски в двух концепциях совершенно разные. Концепция Хайдеггера не заставляет отрицать те риски, которые видит в реальности социологическая концепция, но она заставляет расценивать их как простые эпифеномены, не относящиеся к сути дела. В эту суть вводит, по Хайдеггеру, лишь рассмотрение треугольника:Человек — Техника — Бытие,и лишь для такого рассмотрения, обнаруживающего, что техника есть «постав», открываются пути преодоления риска — тоже сугубо онтологические. Таким образом, в двух концепциях и наборы — или, в терминах Гидденса, «профили» — главных рисков, и интерпретация этих рисков, и стратегии их преодоления не имеют между собою ничего общего. Вместе с тем каждая из них раскрывает реальные и необходимые аспекты проблемы: социологическая концепция конструктивна и функциональна, она дает основу для описания и анализа рисков современности (хотя в меньшей мере справляется с отысканием эффективной стратегии их преодоления); концепция же Хайдеггера глубинна, она представляет сущностную критику феномена техники, вскрывающую природные и коренные опасности техногенной цивилизации. Труднонесогласиться, что в адекватном и полном рассмотрении проблемы современных рисков желательно было бы сочетание свойств этих концепций; однако они базируются на несовместимых философских предпосылках, и прямолинейное их соединение невозможно.

Продвинуться к искомому сочетанию позволяет, в известной мере, антропологическая концепция рисков, которую мы бегло наметим. Поясним прежде всего само название концепции. Разумеется, мы не станем утверждать заведомо неверного, того, что все — или хотя бы все высокозначимые — риски современности являются антропологическими в узком буквальном смысле — т. е. ограниченными лишь сферой антропологической реальности. Суть развиваемой концепции в ином. Присоединяясь к позициям «антропологического поворота» в гуманитарной мысли, мы предполагаем, что в развитии глобальной реальности играют определяющую роль явления и процессы на антропологическом уровне. С этой общей установкой мы и подходим к проблеме рисков. Соответственно, «антропологическая концепция рисков» должна пониматься как такая дескрипция рисков современности, которая последовательно выявляет в них антропологическое содержание, антропологические аспекты и стремится показать, что по крайней мере для большинства высокозначимых рисков современности такие аспекты играют определяющую роль в генезисе этих рисков либо в их развитии, их воздействиях, либо в том и другом.

Поскольку наличие и важность антропологического аспекта в современных рисках не может отрицаться ни при каком к ним подходе, то появление концепции, ставящей этот аспект во главу угла, естественно и оправданно. Возможны, вообще говоря, различные варианты подобной концепции; мы же будем строить ее в рамках синергийной антропологии.

Отправляясь от вышеописанных позиций и понятий современной теории рисков, мы можем принять, чтопериод крупная задача в построении концепции — это формирование некоторого профиля высокозначимых рисков.Согласно центральной установке синергийной антропологии, при этом формировании должен осуществляться примат антропологических начал: мы ожидаем, что в формируемом профиле будут доминировать риски, связанные с антропологической реальностью. Но это недостаточно определенная формула, ибо существуют разные виды такой связи, и им отвечают разные категории рисков. Во–первых, существуютчисто антропологическиериски или опасности — такие, которые возникают в рамках индивидуальных антропологических практик, относятся к человеческой индивидуальности и целиком сосредоточены на антропологическом уровне, никак, вообще говоря, не отражаясь на уровне социальном; в терминах синергийной антропологии, они не порождают никаких антропологических трендов. Подобные риски, например, может создавать характер человека («рискованный нрав»), особенности его организма (риски для здоровья) и т. п. Далее, существует обширная группа опасностей и рисков, которые также возникают в индивидуальных практиках и непосредственно относятся к индивидуальности человека — так что, несомненно, являются антропологическими рисками; но при этом они порождают заметные социальные последствия (например, в силу массового распространения). Сказываясь на социальном уровне, они тем самым принадлежат, в терминах синергийной антропологии, интерфейсу Антропологического и Социального и соответствуют некоторым антропологическим трендам. Можно называть ихсоциоантропологическими рисками.К этой группе принадлежат, в частности, риски наркозависимости, радикальных психотехник и экстремальных телесных практик, когда эти техники и практики приобретают популярность. И, наконец, существуют также опасности и риски, которые возникают в социальных практиках или даже в природном мире и непосредственно проявляются на уровне социальной реальности или в окружающей среде — однако при этом они имеют антропологическое происхождение, в том смысле, что можно проследить, как они порождаются определенными особенностями и/или действиями именно человека, а не социума. Это так называемыеантропогенные риски,и именно их имеет в виду Гидденс, который исследует лишь уровень социальной реальности, процессы вобществе и глобальных системах,но тем не менее говорит о «рисках, созданныхчеловекам».В терминах синергийной антропологии, они также принадлежат интерфейсу Социального и Антропологического, и можно считать их также антропологическими рисками, однако уже в некотором расширенном смысле.

Проведя это тройственное разбиение, мы можем переходить к поставленной задаче, формированию профиля рисков современности на основе антропологических рисков. Из описания трех категорий явствует, что чисто антропологические риски не относятся к высокозначимым и могут не включаться в искомый профиль; но риски двух других категорий должны в него входить. Мы проведем беглое обозрение всего поля основных антропологических рисков из этих категорий и непосредственно выделим высокозначимые риски, которые должны быть включены в профиль.

Начнем со второй категории — категории социоантропологических рисков. Отвечающие ей опасности и риски действуют прямо и непосредственно в антропологической реальности, в то же время обладая и социальной значимостью. Как мы указали, с такими рисками связаны антропологические тренды, и благодаря этому синергийная антропология может предложить хорошо разработанный исходный плацдарм для их изучения. Этот плацдарм доставляет развитый нами систематический аппарат для описания и анализа антропотрендов, который представлен был выше в гл. 3, 4. Надо при этом уточнить, что наиболее тесную связь с рисками современности имеютрадикальныеантропологические тренды: логично предположить, что каждый радикальный антропологический тренд, в силу своей радикальности, несет в себе некоторые опасности и, стало быть, также риски. На одном из рабочих семинаров по синергийной антропологии (Новосибирск, 2009 год) нами дано было описание всего множества таких трендов и представлена их классификация, располагающая их главные виды в порядке возрастания радикальности. Эта классификация подробно описана выше в гл. 3 и, обращаясь к ней, можно без особого затруднения идентифицировать опасности и риски, соответствующие каждому из видов. Можно ожидать также, в порядке общей закономерности, что с возрастанием радикальности антропотренда возрастает и величина связанного с ним риска.

В качестве трендов с наименьшей радикальностью в нашей номенклатуре трендов выделяются психотехники — антропопрактики изменения и расширения сознания. Это весьма широкая категория, и входящие в нее тренды разделяются на две большие группы: психотехники, использующие в качестве основы или прототипа некоторую духовную практику (йогу, шаманскую практику и т. п.), и психотехники, лишенные подобного прототипа. Из них психотехники, опирающиеся на некоторую духовную практику, в свою очередь, менее радикальны. Каковы же здесь риски и опасности? Можно принять, прежде всего, что сами прототипы, духовные практики, если они осуществляются адекватно, не являются источниками рисков, ибо это конститутивные антропопрактики, в них актуализуется парадигма конституции человека, отвечающая определенной антропоформации. Отсюда, источником рисков не должны являться и основанные на этих практиках психотехники — опять–таки, если они осуществляются адекватно. Таким образом, в зону риска мы входим, когда эта адекватность нарушается. В психотехниках и психопрактиках происходит работа с сознанием, и их риск — это риск ошибок в данной работе, риск образования состояний и формаций сознания, не соответствующих целям практики. Оценим величину подобного риска. Вероятность ошибок в работе с сознанием вполне значительна, как правило. Пагубность же таких ошибок состоит в том, что не будет достигнуто желаемое изменение сознания, а кроме того, возникшие состояния или формации сознания могут оказаться дефектными — например, они могут отвечать каким–либо патологическим паттернам бессознательного. В психотехниках, что имеют в своей основе духовные практики, этот пагубный эффект обычно не достигает большой разрушительности. Поэтому степень антропологической пагубности, равно как и социальной, здесь относительно невелика, и в целом можно считать, что данная категория практик характеризуется нс столь большой величиной рисков. Соответственно, эти риски могут не включаться в профиль высокозначимых рисков.

Иной, однако, характер носят радикальные техники контроля и манипулирования сознанием, которые применяются в тоталитарных сообществах и сектах. В подобных психотехниках риск и опасность несет в себе уже сама их цель, и ошибки в работе с сознанием здесь могут быть несравненно более пагубны, они могут вызывать тяжелые травмы сознания и разрушение личности, вплоть до суицидального исхода. Тем самым антропологическая пагубность рисков здесь существенно возрастает. Однако насколько возрастает полная величина риска, — зависит и от его социальной пагубности, от массовости, и вопрос о его включении или невключении в профиль высокозначимых рисков должен решаться в каждом случае конкретно. Аналогично, априори могут быть как высокозначимы, так и невысокозначимы риски, отвечающие разнообразным психотехникам, изобретаемым в наши дни без опоры на определенную традицию, в порядке научного эксперимента или свободной импровизации — типа, например, школы холотропного дыхания Грофа, ребефинга и других дыхательных техник. Их оценка в аспекте рисков требует анализа их пагубности в конкретных социальных контекстах их культивирования.

Напомним вкратце дальнейший состав нашей номенклатуры радикальных антропотрендов:

• «кислотные практики» (использующие психотропные средства);

• экстремальные телесные практики (в том числе практики актуального искусства);

• виртуальные практики во всем их разнообразном спектре;

• практики, направленные к Постчеловеку (в первую очередь, Киборг–тренд, с его предельной версией, трендом трансгуманизма, а также Мутант–тренд).

Здесь мы не сможем систематически проанализировать все эти тренды и соответствующие им риски. Обсудим лишь те элементы данной номенклатуры, что необходимы для главной задачи, выстраивания профиля рисков. Категории трендов располагаются по возрастанию радикальности. Более радикальные тренды сопряжены с большими опасностями — более неминуемыми и/или более пагубными, так что отвечающие им риски отличаются большей величиной, ergo, большею близостью к группе высокозначимых рисков. Поэтому мы скажем лишь пару слов о двух менее радикальных категориях. Хотяэкстремальные телесные практикиантропологически рискованны до предела, но их массовость, а стало быть, и социальная пагубность, весьма незначительны, откуда не столь значительна н полная величина их риска. Напротив,«кислотные практики»обладают огромной распространенностью. Хотя субкультураNew Age,прямо базировавшаяся на них, давно уже не на пике популярности, но психоделический опыт остается обычной чертой молодежных субкультур, а наркомания продолжает быть крупной социальной опасностью. И в свете этого риски, отвечающие таким практикам, следует отнести к высокозначимым рискам.

Что касаетсявиртуальных практик,то их необычайная (и все растущая) разнородность влечет и аналогичную разнородность сопряженных с ними опасностей. Различные способы выхода в виртуальную реальность, различные виды виртуализации порождают очень различные риски. Но в этом разнообразии есть и своего рода «общий знаменатель» — одна опасность, общая для всех этих способов и видов. По определению любая виртуальная практика — это выход из актуальной реальности, и возрастание роли этих практик, увеличение места, занимаемого ими во всей активности человека, означает ослабление связей человека с актуальной реальностью. По мере этого возрастания и увеличения, ослабление прогрессирует, и актуальные практики человека начинают нести ущерб как внешний (человек уделяет им меньше времени), так и внутренний (человек уделяет им меньше внимания, меньше концентрируется на их выполнении). Наиболее существенные опасности и риски порождают ущерб, наносимый двум видам практик. Во–первых, практики личного общения все более замещаются практиками виртуального, сетевого общения, и это несет с собой ухудшение качества общения, снижение его духовно–душевной, экзистенциальной наполненности и интенсивности, убывание его личностной ценности; в свою очередь, это влечет и ухудшение качества социальной среды, оскудение ее фактуры.

Во–вторых, в современном мире требуется множество актуальных практик, посредством которых функционирует техногенная цивилизация, и для всех этих практик ослабление концентрации, сосредоточенности исполнителя — это ослабление способностей управления и контроля над технологиями, прямо чреватое техногенными катастрофами. Равным образом происходит ослабление способностей управления любыми «абстрактными системами» (этим термином Гидденс обозначает все современные экспертные системы и символические знаковые системы, такие, скажем, как финансовая система). Нарушения функций управления и контроля Гидденс называет «ошибками оператора»; и мы заключаем, что усиление виртуализации неизбежно влечет за собой нарастание ошибок оператора во всех системах современной реальности. Эту опасность — и шире, опасность общего ослабления, а затем и разрушения связей с актуальной реальностью — можно, вероятно, считать главной из всех опасностей, связанных с виртуальными практиками, и ясно, что отвечающий ей риск следует относить к разряду высокозначимых рисков.

Полный анализ этого риска должен, однако, учитывать сложные взаимозависимости практик и обратные связи в современных системах: так, многие функции управления и контроля сегодня сами осуществляются посредством виртуальных практик.

Наконец, тренды, ориентированные к Постчеловеку, обладают, по самому их определению, предельной радикальностью. В антропологической перспективе они связаны и с предельной, крайней опасностью: опасностью видовой смерти, исчезновения человека как такового (Постчеловек — это заведомо не человек). Оценим величину соответствующего им риска. В своем развитии эти тренды, которые мы в гл. 3 собирательно объединили в один «тренд Ухода», продвинулись сегодня уже настолько, что вероятность осуществления опасности вполне значительна. Значительна и распространенность, популярность данных трендов, т. е. социальная пагубность опасности. И вкупе отсюда следует, что в нашей антропологической концепции риск, сопряженный с трендом Ухода, надо также считать предельным, наиболее высокозначимым из всех рисков современности.

В итоге мы выстроили профиль рисков современности, который отвечает совокупности соцноантропологических рисков. Но профиль, отвечающий этой совокупности, — явно еще не полный. Описывая социологическую концепцию, мы привели выстроенный Гидденсом профиль главных, самых высокозначимых рисков. Он включает 4 вида рисков, и мы видим сейчас, чтони один из них не входит в наш профиль.Но это еще не значит, что неполной является сама наша антропологическая концепция риска. Начиная строить ее, мы указали, напомним, что в ее орбиту включаются три категории рисков: чисто антропологические — социоантропологические — антропогенные. Последнюю категорию мы пока не рассматривали, и естественная рабочая гипотеза состоит в том, что главные риски, которые указывает социологическая концепция, принадлежат именно к ней, являются антропогенными рисками. Как я отмечал уже, с этим, судя по всему, согласен и Гидденс, хотя он лишь мельком касается всех антропологических аспектов проблемы рисков.

Приведем вновь риски профиля Гидденса: 1) рост тоталитарной власти; 2) ядерный или крупномасштабный военный конфликт; 3) разрушение механизмов экономического роста; 4) экологическое разрушение или катастрофа. Рамки этой главы не позволяют нам сейчас основательно доказать, что все эти виды рисков антропогенны; такое доказательство должно быть темой отдельной разработки. Однако нетрудно указать для каждого вида определенные аргументы, наводящие соображения, говорящие об его антропогенности.

С позиций синергийной антропологии на базе ее понятий достаточно прозрачно видна антропогенная природа глобальных экологических и экономических рисков современности (виды 3, 4 в профиле Гидденса). Бесспорно, непосредственные причины этих рисков доставляет техническая, технологическая, хозяйственно–экономическая активность человека, которая развертывается на социальном, а не собственно антропологическом уровне реальности. Но, идя глубже, мы обнаруживаем действие антропологических факторов. Деятельность, порождающая глобальные экологические и экономические риски, культивируется отнюдь не в любой антропологической формации, она специфически характерна для формации, которая в синергийной антропологии именуется «Человек Безграничный» и которая включает в себя формациюНото technicus,человека, определяемого орудийно–инструментальным отношением к реальности. Иными словами, данные виды рисков обязаны своим происхождением именно антропологическому фактору, доминированию определенной антропоформации, — и в этом смысле они могут считаться антропогенными.

Что касается видов 1 и 2, то в своем непосредственном содержании это, разумеется, политические риски; однако за этим первым планом опять–таки обнаруживаются антропологические измерения. Отличие, однако, в том, что для данных рисков, для соответствующих им феноменов опасности их антропологические аспекты гораздо менее выявлены и раскрыты (будь то в синергийной антропологии или вне ее), хотя само их наличие не подвергается сомнению. Нет сомнения, что ключи к пониманию феномена тоталитаризма лежат на антропологическом уровне, и в основу феномена входит определенная тотальная переделка человека. Характер этой переделки анализировался мной с позиций синергийной антропологии, и выводы анализа представлены выше в гл. 4: как мы обнаруживаем, решающее условие в конституции тоталитарного устройства — это некоторая очень специфическая трансформация сознания, установление в сознании определенного режима, который я назвал насильственной синергией. В свете этого мы можем считать, что риск тоталитаризма является антропогенным риском; но в целом антропология тоталитаризма остается важным и крайне мало изученным предметом. Сходная ситуация и с риском военным. Корни феномена войны включают в себя несомненные антропологические слагаемые, связанные прежде всего с феноменами агрессии и трансгрессии (напомним в этой связи этологический анализ агрессии К. Лоренца). Но надо также учесть, что в профиль Гидденса входит риск глобальной войны, ядерной или иной, исходом которой может быть и самоуничтожение человечества. На антропологическом уровне продвижение к войне на самоуничтожение может интерпретироваться как один из вариантов тренда Ухода и риска Ухода. Это уже рассмотренный нами риск, не только антропогенный, но и социоантропологический. (Однако и здесь надо подчеркнуть, что наши соображения лишь приблизительны и предварительны, в то время как основательной теории антропологических корнейиантропологических измерений войны до сих пор не имеется. В частности, и в рамках синергийной антропологии остается невыясненным, с какими антропологическими формациями, парадигмами конституции человека следует соотносить практики войны.)

Итак, в согласии с нашей гипотезой главные риски современности, указываемые социологической концепцией Гидденса, действительно, оказываются антропогенными рисками. Как таковые они включаются в орбиту антропологической концепции риска и завершают выстраиваемый в ней профиль рисков. Тем самым завершен и первый беглый набросок этой концепции; и мы видим, что, позволяя охватить все высокозначимые риски современности, она хотя бы потенциально является достаточно полной. Можно также увидеть, что в ней, как и предполагалось, достигается определенное сочетание свойств онтологической и социологической концепций.

Сближения с концепцией Хайдеггера заранее уже предопределены глубокими сближениями общих позиций синергийной антропологии и философии Хайдеггера. Строгий онтологизм этой философии и утверждаемое в ней своеобразное тождество онтологии и антропологии находят определенное соответствие в принципе примата антропологического уровня реальности, утверждаемом в синергийной антропологии. Но при этом у Хайдеггера концепция человека столь же строго монистична: говоря в терминах синергийной антропологии, здесь существует единственная антропоформация, Онтологический Человек, в противоположность принципиальному плюрализму синергийной антропологии. В свете этих соответствий можно усматривать общность в строении профиля рисков в онтологической и антропологической концепциях. Хайдеггер не разменивается по мелочам: он не вводит понятия профиля рисков и рассматривает всего единственный «высший риск», который можно трактовать как риск ухода Онтологического Человека — ухода, который для него равносилен и уходу человека как такового. А в синергийной антропологии на вершине профиля рисков как высший риск — тоже риск ухода человека как такового, хотя теперь это уже уход не только Онтологического Человека, но и ансамбля всех других антропоформаций.

Эта общность дополняется тем, что в синергийной антропологии формация Онтологического Человека — хотя и не единственная формация, как у Хайдеггера, но существенно выделенная. В проблематике рисков эта выделенность проявляется, когда мы рассматриваем вопрос о сдерживании и преодолении рисков. Онтологическая концепция складывается, говоря упрощенно, из двух частей, которые трактуют, соответственно, об Опасности и о Спасении, причем последнее заключается в «повороте» к выступанию в просвет бытия или, что то же, в восстановлении полноценной формации Онтологического Человека. При этом, однако, для осуществления «поворота» не указывается никаких конструктивных подходов или стратегий. Оно рисуется лишь в поэтическом и отчасти утопическом дискурсе, в духе Гельдерлина, как некое «вдруг», в котором человек внезапно обнаружит себя открытым истине и бытию. Что же до антропологической концепции, то она, если выразиться по Хайдеггеру, тоже стремится говорить не только об Опасности, но и о Спасении; иными словами, она включает в свои задачи выработку подходов и стратегий сдерживания и преодоления наиболее опасных рисков. Здесь мы еще не будем входить в эти задачи, они должны стать предметом дальнейшей работы. Но тем не менее нетрудно увидеть, каким должен быль главный принцип искомых стратегий.

Если последовательно описать, какие антропоформации соответствуют рискам из выстроенного нами профиля, то станет ясно, что современная эскалация рисков и превращение современного общества в «общество риска» идут параллельно неостановимому процессу смены доминирующих антропоформаций, который был развязан с уходом формации Онтологического Человека в Новое Время. Проделанный нами в гл. 3 анализ радикальных антропотрендов показывает прямую связь наиболее радикальных трендов —ergo,наиболее опасных рисков — с формациями, занявшими место Онтологического Человека. И, соответственно, стратегия преодоления этих рисков должна заключаться, как то говорит и концепция Хайдеггера, в восстановлении отношения Человека к Бытию, в возвращении Онтологического Человека, пусть в некой новой форме, адекватной современности. Но в нашей концепции такое возвращение описывается не поэтически–утопически, а в конкретном ключе: в гл. 4 мы формулируем ведущие к нему методики управления антропотрендами — а стало быть, и соответствующими рисками, а также связываем его с наметившимися тенденциями перехода современного общества в постсекулярную парадигму. Дополняя идеи постсекуляризма антропологическими аспектами, мы показываем, что базовые элементы постсекулярной парадигмы, такие как «возвращение религии» и постсекулярный диалог, могут служить для решения задач сдерживания и преодоления наиболее опасных тенденций современности и, в первую очередь, тренда и риска Ухода. Эти построения будут представлены ниже, в гл. 7.

Связи нашей концепции с социологической концепцией рисков являются еще более прямыми и тесными. Эта концепция — мейнстрим современной разработки проблемы рисков, и во многом мы примыкаем к ней, заимствуем ее понятия, установки и движемся в ее русле. Но вместе с тем мы находим ее подход недостаточным. Она избегает рассматривать не только онтологические, но и антропологические аспекты проблематики рисков, тогда как мы полагаем, что эти аспекты первостепенно важны. Их учет, производимый с помощью аппарата синергийной антропологии, позволяет заметно глубже, многосторонней понять и генезис рисков, и их развитие. Он также открывает подходы и пути к тому, что Хайдеггер именует «спасением», к преодолению высших рисков. Известные сегодня формы социологической концепции почитают «спасение» за пределами ее тем и задач; так, Гидденс, по сути, не обсуждает стратегии сдерживания и преодоления рисков, но лишь рассматривает, как человек применяется к рискам, вырабатывая адаптивные реакции. Но кто доказал, что наука не может большего? Как я полагаю, антропологическая концепция рисков может обоюдно–полезно сосуществовать с социологической концепцией, выстраивая в отношениях с ней некий род постсекулярного диалога. В мире действует, напомним, «по–настоящему грозная» совокупность рисков, и чтобы ее осмыслить и с ней справиться, необходимо объединять усилия разных направлений и разных школ.