Центральный предмет нашего интереса в этой книге — антропологическая ситуация наших дней, к анализу которой мы уже перешли в предыдущей главе. Сейчас, в соответствии с темой данной главы, мы выделим в этой ситуации некоторый антропотрепд или группу трендов и рассмотрим, насколько возможно продвинуться к пост роению для них трехуровневой «матрицы Ленина–Фуко».

В терминах синергийной антропологии современная антропологическая ситуация характеризуется как период вхождения в Виртуальную топику Антропологической Границы: период, когда на первый план выдвигаются всевозможные виртуальные антропопрактики. Круг этих практик отличается предельной широтой и разнообразием: в силу определяющих свойств виртуальной реальности, она включает в себя виртуализованные (то есть актуализованные не полностью, нс во всех своих измерениях и предикатах) версии антропологических проявлений всех других топик — Онтологической, Оптической и трех гибридных, что образованы суперпозициями трех базовых. Соответственно, здесь могут присутствовать и виртуализованные версии антропотрендов, отвечающих любым антропологическим ситуациям. Кроме того, поскольку доминантность виртуальной топики еще не вполне утвердилась, в сегодняшней ситуации могут в известной мере сохраняться антропологические проявления и предшествующих антропоформаций. Ближайшая из них отвечает Оптической топике, отмеченной влиянием паттернов бессознательного и модернистской культуры; но отчасти продолжают присутствовать и практики, тренды, отвечающие Онтологической топике, для которой конститутивную роль играет духовная практика. И наконец, самое существенное, здесь неизбежно возникают и некоторые новые антропотренды, специфические порождения нашего времени. В них выражаются новейшие тенденции развития человека, имеющие наибольшую вероятность влияния на его будущее.

В разных аспектах, мы уже разбирали их в гл. 3: в первую очередь к ним принадлежат радикальные тренды, ориентированные к Постчеловеку. Они объемлют целую группу активно развивающихся проектов, программ, стратегий, которые предполагают отказ человека от собственной видовой идентичности, исчезновение человека как вида и замену его неким кардинально иным существом, условно обозначаемым термином «Постчеловек». Чаще всего «паше постчеловеческое будущее» (название популярной книги Ф. Фукуямы) мыслится как мир генетических мутантов или киборгов или же как перевод сознания человека в форму компьютерной программы. В соответствии с этими версиями Постчеловека в современности выделяются «мутант–тренд», основанный на генных технологиях, «киборг–тренд», основанный па компьютерных технологиях, и «трансгуманнстический тренд», также связанный с компьютерной реальностью и наиболее радикальный.

Как можно ставить задачу управления этими трендами? Конечно, очень по–разному. В качестве самой прямолинейной постановки мы можем занять позицию адвокатов Человека, сторонников неисчерпанности его ресурсов, незаконченности его исторического пути. В этом случае перед нами встает задача управления постчеловеческими трендами с целью их сдерживания, а возможно, и блокирования, купирования. Рассмотрим, как далеко мы можем продвинуться в решении такой задачи.

Как намечено, мы ориентируемся на трехуровневую схему стратегии управления и, соответственно, начинаем с построения ее концептуального уровня. Он должен содержать концептуальный фонд, дающий дескрипцию избранных трендов и обосновывающий необходимость или желательность их сдерживания. Для этих целей требуется анализ данных трендов, который бы раскрывал их природу и при этом выявлял те их свойства, которые в том или ином отношении могут расцениваться как отрицательные, опасные. Диагностирует эти тренды в гл. 3, мы уже провели их анализ. Для задач управления на первый план выдвигаются другие их стороны, нежели для диагностики, ибо сейчас нам необходима критика и деконструкция постчеловеческих трендов; однако отдельные рассуждения гл. 3 неизбежно придется повторить.

Чтобы вскрыть спорные, сомнительные, слабые стороны постчеловеческих трендов, следует направить внимание на их теснейшую связь со сферой технологий. Все эти тренды являются, как мы говорили, технологическими трендами. Это значит, что в них осуществляются антропологические практики, связанные с определенными технологиями, и притом так, что сама их антропологическая суть, их цели (а не только средства) определяются характером и возможностями данных технологий. К примеру, компьютерные технологии, когда они связываются с человеком, с антропологическими практиками, подсказывают и диктуют для этих практик одни цели, генные же технологии — существенно другие цели, и, разумеется, сама конкретика антропопрактик, сращенных с определенными технологиями, тоже окрашивается и определяется этими технологиями. Резюмировать этот род связи можно гак: в технологических, в частности постчеловеческих, антропотрендахантропология подчинена технологии.

Это — важнейшее их свойство, которое и следует подвергнуть критическому анализу. Оно доставляет исходную основу для концептуального уровня стратегии управления. Для дальнейшего продвижения эту подчиненность технологиям необходимо раскрыть явно и предметно, и в разных постчеловеческих трендах она различна. Рассмотрим для конкретности мутант–тренд, в котором антропопрактики строятся в зависимости от генных технологий.

Проделанный в гл. 3 анализ данного тренда показывает, что в нем выражает себя некоторая современная версия антропоформации Человека Безграничного — формации, в которой человек реализует себя, конституируется в своем отношении к мирозданию, в когнитивных и технологических практиках. Прежняя классическая версия этой формации, отвечавшая Ренессансу и Новому Времени, предполагала процесс бесконечного совершенствования человека в ходе познания мира, который мыслился бесконечным же Универсумом. Однако сегодня эта давно известная и изученная формация, в которой себя осуществлял европейский человек, сильно изменилась, она выступает в некоем новом виде. Перед нами по–прежнему Человек Познающий (он же Безграничный), но смысл и телеология познания стали иными. Для сегодняшнего человека познание играет уже другую роль, и как раз на примере постчеловеческих трендов это очень видно. Конституция человека, осуществляющего себя в мутант–тренде, несомненно, определяется когнитивными и технологическими практиками, как и конституция старого Безграничного Человека. Но теперь эти практики — это практики генетического дизайнерства, в которых человек проектирует некоторые новые существа, конструирует парк мутантов; а далее он предполагает самоустраниться и заменить себя этими сделанными, артефактными существами.

Основная мотивация данного тренда, очевидно, в том, что сегодня создались соответствующие технологические возможности — научный прогресс сделал создание мутантов и замену человека мутантами возможной и реальной стратегией. Генезис тренда понятен и прозрачен; но поучительно сопоставить две версии Человека Познающего: мы видим между ними резкую разницу и констатируем эволюцию человека. Это эволюция в очень определенном направлении. В своем классическом воплощении, в эпоху Ренессанса и Просвещения, человек уверенно видел свои цели в развитии, развертывании собственной природы; и он не имел сомнений в том, что потенции и ресурсы этой природы неисчерпаемы, бесконечны. В современной же версии, в мутант–тренде, человек уже больше не видит перспектив в дальнейшей работе саморазвертывания. Он отказывается от этой работы, отказывается от себя, и желает самоустраниться. Иными словами, в сравнении с классической версией, сегодняшняя постчеловеческая версия Познающего Человека носит явно ущербный, закатный характер. И это значит, что успехи научно–технологического прогресса, столь поражающие взор, сочетаются в то же время с упадком человека, с антропологическим кризисом.

Данный вывод уже может, несомненно, войти в фонд тех критических аргументов, что должны далее переводиться в форму «оснащения», руководства к действию.

Другие постчеловеческие тренды (тренд трансгуманизма и Киборг–тренд) базируются на весьма отличных антропопрактиках, и человек в них конституируется иначе, чем в Мутант–тренде. В них вполне явно присутствуют виртуальные практики, и конститутивным отношением, формирующим человека, выступает не отношение к мирозданию как таковому, а отношение к сделанной, артефактной реальности: отношениеЧеловек–Машина(компьютер). Парадигмы конституции человека, реализуемые в этих трендах, значительно более современны, чем конституция в практиках генетического дизайнерства, действующая в Мутант–тренде; в отличие от нее, они уже принадлежат Виртуальной топике, а не формации Безграничного Человека. Но тем не менее все главные особенности отношения между антропологией и технологией, которые мы подметили в Мутант–тренде, здесь также налицо. В этих трендах примат технологии принимает еще более яркую формупримата Мишины.Здесь происходит идеализация и абсолютизация Машины, доходящая до ее культа; и примат технологии над антропологией наглядно воплощается в признании превосходства МашинынадЧеловеком. В своей радикальной полноте такое признание, естественно, приводит к стратегии самоустранения Человека в пользу Машины — что и есть стратегия грансгуманизма.

Здесь концептуальный фонд стратегии управления пополняется дальнейшими вкладами. Мы замечаем, что отношение к технологии и к Машине (компьютеру) в постчеловеческих трендах несет черты мистификации и мифологизации, неосознанного культа. Напротив, в том, что касается антропологии, эти тренды характеризуются ущербностью антропологического мышления, глухотой и слепотой к аутентично человеческой стихии, к личностной и духовной сфере человека. В них отсутствует представление о человеке как цельности, как неразрывном единстве множества своих измерений, которые все без исключения внутренне необходимы и взаимно сообразованы. Между тем такое представление лежит в основе культуры как таковой, которая, по классической трактовке, есть не что иное как культивация, возделывание интегрального человека во всей полноте его измерений. Отсюда мы можем заключить, чтопостчеловеческие тренды антикультурны. Во всех них господствует примат технологии, который становится всесторонним, определяя выстраивание антропологических практик, захватывая и всю сферу их целей, и сферу ценностей (сегодня уже имеется и постчеловеческая аксиология, носящая, как мы видим, антикультурный характер). При этом сам феномен технологии принимается с абсолютным доверием как самоценность и самоцель; и сам он как таковой, и его генезис, и его отношение к человеку предельно мало подвергаются рефлексии.

Главный постулат, лежащий в основе всех постчеловеческих стратегий и трендов, —постулат о превосходстве постчеловеческой формации над человекам,никогда всерьез не был обоснован и потому остается неоправданным. И на поверку вовсе не это мнимое превосходство питает и поддерживает подобные тренды, а совершенно иной мотив, скрытый, но отчетливо различимый для внимательного взгляда: этоусталость человека.Напомним, что в гл. 3 анализ постчеловеческих трендов привел нас к формуле «антропологическая капитуляция». Как уже явственно обозначилось, у человека рождается пораженчество, тяга уйти со сцены, готовность и склонность уступить свое место кому угодно, кто случился быть рядом.

Генотехнологии могут рядом поставить мутантов — очень хорошо, пусть мутанты.

Компьютерные технологии могут поставить рядом киборгов — очень хорошо, мы готовы и им уступить место. И так далее.

Эта характернейшая черта антропологической ситуации проявляется на многих уровнях. Как Человек — Постчеловеку, так на другом уровне, европейский человек тоже готов уступить свое место кому угодно из соседей: исламскому человеку или, в зависимости от обстоятельств, любой из активно себя заявляющих субкультур — геев, людей Эры Водолея и пр. Вопрос не в этих кандидатурах, а в определенно наличествующей тяге человека совершить такой акт, уступить свое место,уйти.За всеми постчеловеческими трендами проступает более общий и глубокийтренд Ухода.Он включает в себя отнюдь не только эти тренды, но и целый обширный круг явлений, связанных с тенденциями движения человека и человечества к их «перигелию», «надиру» пли «эвтаназии» (весь этот круг мы рассматривали в эссе «Эвтаназия»[66]). Задача антропологического анализа — поиск корней этого прогрессирующего мега–тренда. Ответ должен быть предельной общности, должен быть ответом о человеке как таковом, и на таком уровне общности трудно сегодня указать какой–либо известный ответ, за вычетом старинного ответа Фрейда. Фрейдов инстинкт смерти — это один априори возможный ответ, но апостериори современная наука едва ли примет его. И в итоге из нашего обсуждения встают не столько готовые ответы, сколько новые задачи.

Вернувшись же к проблеме управления, мы можем считать, что мы очертили концептуальный фондкритикипостчеловеческих трендов. В данной главе мы ограничимся этим, однако, как обнаружится далее (в гл. 6 и особенно гл. 7) концептуальный фонд матрицы управления этими трендами содержит и другую часть, уже не критическую, а позитивную. Разговор о тренде Ухода будет продолжен, и мы увидим, что практики и тренды, в которых реализует себя формация Онтологического Человека, идут вразрезсэтим трендом, так что их развитие ему препятствует и вытесняет его. Онтологический Человек — заведомый антагонист тренда Ухода. Однако, с другой стороны, как показывает историческая последовательность смены антропоформаций, уже начиная с эпох Нового Времени и Просвещения Онтологический Человек сам был вытеснен, и не только с места доминирующей формации, но в немалой мере и из простого присутствия в жизни общества. Отсюда уже намечается определенная стратегия преодоления тренда Ухода: способом сдержать, блокировать его дальнейшее усиление могло бы служить возвращение Онтологического Человека, пусть даже не в доминирующей роли, а в качестве одного из заметных, весомых слагаемых антропологической ситуации. Надо только оговорить, что противостояние тренду Ухода заведомо присуще Онтологическому Человеку лишь в той его репрезентации, что имеет личностный телос, тогда как для репрезентации, имеющей имперсональный телос, отношения с трендом Ухода не столь ясны и могут, вообще говоря, носить весьма иной характер.

Таким образом, в своем полном составе концептуальный фонд должен включать в себя как критическую, так и позитивную часть, причем в позитивной части противостояние Онтологического Человека тренду Ухода должно быть описано предметно и детально. И тогда этот фонд подсказывает уже, каким образом его можно превратить в оснащение, в доспехи человека для осуществления задачи управления. Базируясь на дескрипции противостояния Онтологического Человека тренду Ухода,уровень оснащениядолжен отчетливо наметить путь и программу возвращения Онтологического Человека, представив эти путь и программу в форме определенного комплекса антропопрактик. В свою очередь, отсюда уже вполне ясно, каким может быть последнее остающееся звено матрицы. Это завершающее звено,операционный уровеньматрицы управления, должно развернуть и осуществить практики, найденные на уровне оснащения.

Итак, поставив в этой главе задачу управления антропотрендами, мы отыскали определенную методику решения этой задачи в виде построения трехуровневой «матрицы управления Ленина–Фуко». Избрав в качестве примера самый актуальный сегодня тренд Ухода, мы провели для него частичное построение первого из трех уровней и схематически наметили ход построения других элементов матрицы. В последующих главах мы не раз еще будем возвращаться к тренду Ухода и к проблемам управления трендами. В частности, в заключительной гл. 11 будет рассматриваться проблема управления антропологическими практиками и трендами в Виртуальной топике. Как мы увидим, в рождающейся сегодня виртуализованной реальности характер оснащения кардинально меняется: если на предшествующих историко–антропологических этапах оснащение принимало форму идеологии, то виртуализация человека и социальной среды влечет переход от идеологии к пост–идеологии.