1. Однако, не противоречат ли этим учениям отцов другие места из их писаний, места, где говориться в пользу общности имуществ? Действительно, уже в Учении 12 Апостолов мы читаем: Раздели все с братом своим и не называй ничего своей собственностью. Но смысл этих слов выясняется из последующего: «Ибо если вы сообща пользуетесь благом непреходящим (подразумевается: вера и обетование вечного блаженства), то тем более следует вам делиться благами преходящими?» Итак, на основании аналогии с равенством нашим в области сверхъестественного требуется известное идеальное равенство в области благ естественных. НЕ раздел имуществ, а благостыня приближает нас к этому идеалу: цитированные слова Учения должны лишь побудить верующих к добровольному отказу от части своего достатка, в общем же последний категорически признается частной собственностью. Другими словами, мы имеем здесь дело не с пропагандой коммунизма, а с чисто–моральной проповедью; цель ее установить правильный взгляд на обладание земными богатствами, а вовсе не равенство имуществ. Аналогичные тексты Апостольских правил и послания Варнавы тоже не содержат ничего более и составлены почти в тех же самых выражениях. Слова Правил, что Бог уготовил всем людям общее участие в материальных благах. Говорят лишь, что каждый имеет право на необходимое. Здесь речь идет вообще об участии в материальных благах, а не о равенстве прав и долей. Еще ярче выступает это в Послании Варнавы, где непосредственно вслед за увещанием не называть ничего своим стоит другое: не пожелай имения ближнего своего. Последнее ни в коем случае не могло бы считаться грехом, если б все принадлежало всем.

Фактически деление людей на богатых и бедных везде признается отцами. Самый факт, что отцы то и дело призывают богатых помогать бедным, доказывает, что в пределах деятельности их всегда оставалась в силе частная собственность. Так, например, св. Иустин мученик в своей первой апологии говорит, что прежде христиане подобно другим выше всего ставили деньги и богатство, но потом, просветленные учением Христа, отдают свое добро на общую пользу и делятся им с каждым бедным. Значит, христиане сохраняли за собой свое имущество, но в известном смысле считали его общим достоянием. Чувствуя себя обязанными уделять из него также бедным.

Если в Послании к Диогнету говорится, что у христиан общая трапеза, но не общее ложе, то это тоже не может служить доказательством коммунистической организации древне — христианских общин: по всему контексту видно, что ударение, очевидно здесь на второй части фразы. Цель автора опровергнуть взводимое на христиан обвинение, будто на их общих трапезах практикуется разврат.

2. О том, что Бог дал людям земные блага для совместного пользования подробно высказывается Климент Александрийский. Господь — говорит он — предначертал человечеству жить в общности; Он сделал все блага общим достоянием, ибо не желает, чтобы одни имели больше других; он дозволяет каждому пользоваться его дарами, но не через меру, а в пределах необходимого. Как потребности, так и потребление должны быть у всех одинаковы. Поэтому крайне странно и позорно, если один живет в богатстве и роскоши и предоставляет голодать другим. Ведь даже земная слава приобретается не столь богатством, сколь добрыми делами. В самом деле, ведь и гораздо разумнее употреблять свой излишек на пользу ближних, нежели покупать на него золото и драгоценности. — На ту же тему пишет св. Киприан: «В сущности все принадлежит Богу и одинаково предоставлено всем нам для пользования: Бог никого не исключает от своих милостей и даров, дабы щедростью его пользовалось все человечество». В одном месте Климент даже ставит вопрос: Возможен ли вообще переход собственности из рук в руки, раз никто не имеет ничего своего? А если так, то, значит, вполне в порядке вещей, что собственник сохраняет свою собственность по крайней мере для того случая, если последняя понадобится на пользу нуждающихся. Климент действительно подчеркивает всюду духовный отказ от собственности, который, поскольку он не сопряжен с отказом материальным, проявляется главным образом в подаче милостыни. Даже слова Евангелия: «Продай все, что имеешь», Климент толкует в этом, духовном смысле. Не о той продаже речь, когда в обмене за свою землю получаешь цену ее деньгами, другими словами — меняешь одну собственность на другую; нет, надо все бренные богатства, которых ты прежде жаждал в сердце твоем, променять на другие, неувядаемые сокровища, ведущие к вечному блаженству; первые затворяют для нас врата рая, вторые могут спасти нашу душу. Приведенное выше положение из послания к Диогнету напоминают следующие слова Тертуллиана: «Они — говорит он о своих современниках христианах — живут между собой до того по–братски, что все у них общее, за исключением жен». Это должно служить мерилом того, до каких пределов идет у христиан любовь к ближнему. Зложелатели — язычники даже обвиняли христиан на этом основании в расточительстве. О перевороте в распределении имуществ мы не находим ни слова у Тертуллиана.

3. Однако, иной способ распределения богатств может и оказаться в столь разительном противоречии с идеалом общности имуществ, что должен заслуживать полного осуждения. Такого рода распределение, а именно строго- капиталистическое, пришлось иметь перед собой отцам церкви, и против него они борются. Лактанций видит великую несправедливость в том, что горсть людей присваивает себе все материальные богатства мира, служившие прежде многим, и, накопляя их в своих амбарах, заставляет других голодать и таким образом порабощает их себе.

Однако этот отец церкви, так ратующий против несправедливого распределения частной собственности, категорически высказывается против коммунизма, — по меньшей мере, против его насильственного введения. Он обвиняет Платона, что он во многом заблуждался более кого- либо другого, в особенности же в требовании общности владения. Правда, ярче всего несуразность этого требования сказывается в том, что Платон желал также общности жен; в области материальных благ с требованием Платона еще можно было помириться, но и оно не осуществимо и несправедливо. Лактанций считает введение коммунистического строя невозможным потому, что никогда все люди не дойдут до такой степени совершенства, чтобы презирать деньги; несправедливым же потому, что при этом больше всего пострадали бы те, кто трудом своим добился большого состояния, а выгадали бы те, кто по собственной вине имеет меньше других.

Идеал Лактанция — народное хозяйство на почве безусловной справедливости. Великие философы, говорит он, Платон и Аристотель, тоже превозносили справедливость, но они не уразумели ни сущности ее, ни источника ее, ни требований ее: они не поняли, что она требует блага всех и каждого; поэтому они лишь немногих удостаивают того, на что имеют право все. В действительности же законы справедливости простираются на всех без исключения, даже на последнего нищего и калеку. Справедливость не могла восторжествовать ни у греков, ни у римлян, так как и у тех, и у других была целая лестница общественного первенства, начиная от бедных и до богатых, от частных лиц вплоть до царей. А где нет всеобщего равенства, там не может быть и справедливости. Итак, Лактанций требует замены системы привилегий, господствовавшей у греков и римлян и считавшей полноправными членами человечества знатных и имущих, системой равноправия для всех. Он ссылается при этом на волю Всевышнего: ведь Богу угодно, чтобы все люди были равны, Бог все нам предопределил одинаковые условия жизни, всех призвал к мудрости, всем обещал бессмертие, никто не исключен от его милостей. Перед Богом нет раба и нет господина. Он всех отец, а мы его чада, поэтому все свободны. Перед Богом беден лишь тот, кто беден благочестием, богат тот, кто богат добродетелями. Неравенство пошло с дележа земли (здесь Лактанций цитирует слова Виргилия): «Сообща надо было бы обрабатывать землю. Бог дал людям землю для того, чтобы они жили на ней сообща, никто не нуждался в том, что растет для всех, а не для того, чтобы алчность немногих отдельных лиц захватила себе все.» Но Лактанций тут же оговаривается: «Не следует думать, что в золотом веке не было частной собственности.» Это всего лишь поэтическая гипербола. Ее надо понимать лишь в том смысле, что люди были в то время щедрее нашего: не прятали злаков в амбарах для своего исключительного пользования, а предоставляли бедным часть жатвы, на которую те положили труды рук своих. Интересно, как Лактанций представляет себе возврат к идеалу всеобщего равенства. «Кто желает — говорит он — вернуть человечество на путь равенства, тот не должен отменять браки или собственность; не это, а гордыню, спесь и надменность должен он уничтожить, так чтобы сильные мира сего не гнушались считать братом своим и последнего бедняка». Но этого может достигнуть только религия. «Богатство — говорит в другом месте Лактанций — благотворнее всего, если употребляется не для личного наслаждения, а на пользу многих, не для минутной утехи, а в интересах вечной справедливости; только в таком случае богатство — истинное благо». Лактанций перечисляет следующие способы добросовестного пользования своим богатством; гостеприимство, выкуп пленных, раздача милостыни достойным, попечение о вдовах и сиротах. Бесцельное выбрасывание своего имущества глупо и не имеет ничего общего со справедливостью. Итак, Лактанций нисколько не ратует за коммунизм. Выступая против царившего в его время экономического неравенства и клеймя его несправедливость, он, однако, не заходит до требования уничтожить частную собственность. Все свои надежды в этой области он возлагает исключительно на применение нравственных начал христианства в экономической жизни, только они вернут человечество к справедливости. Такое же впечатление выносим мы из писаний св. Астерия Амасийского. И он видит виновника нищеты в существующем неравенстве, но тем не менее требует от богатых не полного отказа от своего имущества, а лишь добровольного самоограничения в пользовании им и щедрых даяний бедным.

4. Мысль о первоначальном равенстве и счастье людей мы встречаем также у других отцов церкви, например, у св. Григория Назианзского и Василия Великого. Первый полагает, что лишь с распространением греха, зависти, вражды и алчности возникла противоположность богатства и бедности, свободы и рабства. Христианин, говорит он, должен всегда иметь перед глазами первоначальное равенство; поэтому пусть свободный не считает себя лучше несвободного, а богатый не кичится над бедным — верующий христианин должен стараться превзойти других только набожностью и милосердием к бедным. Согласно этим словам богатые могут сохранять за собой свое богатство, точно также свободно пользоваться своим привилегированным положением сравнительно с рабами; необходимо лишь известное уравнение сословий на почве христианской любви. Свою ссылку на первоначальное равенство людей св. Григорий подкрепляет указанием на то, что как раз лучшие и прекраснейшие вещи на земле действительно принадлежат всем, богатым бедным без различия; так например, воздух, огонь, вода, земля — доступны всем и каждому. Только менее ценные вещи, как например, благородные камни, дорогая и искусно сделанная одежда, изысканные яства, оказываются в исключительном владении богатых.

Чтобы показать, на какой слабой основе покоится экономическое неравенство людей, а с другой стороны, как оно все же может быть оправдано, Василий прибегает к следующему сравнению. «Что — спрашивает он — действительно может быть названо твоей собственностью? Принес ли ты что‑нибудь с собой в эту жизнь? Нет». Если подумать, то все словно место в театре. Кто вошел первым, тот занимает себе место и не позволяет занять его тем, которые пришли после; он читает, что это его место, хотя ясно, что оно назначено для общего пользования. Точно также поступают богатые. Они захватывают общее добро и утверждают потом, что это их собственность. Если бы при этом каждый брал себе лишь столько, сколько ему нужно, в этом не было бы еще беды; но тогда не было бы ни богатых, ни бедных. Такое полное согласование противоречий не осуществимо в мире, его можно найти только в монастыре. Поэтому св. Василий так хвалит монастырский режим; в стенах обители упразднена собственность, а между тем отлично пекутся об удовлетворении насущных потребностей. Ведь нет человека, который мог бы обойтись лишь собственными средствами, не прибегая время от времени к помощи другого; эту помощь он и находит в совместной жизни. Василий развивает эту мысль подробнее на столь излюбленном древними примере членов человеческого тела, которые, при всем различии их функций, преследуют одну общую цель — благо всего организма. Конечно, монашество требует известных жертв и лишений, но зато оно освобождает человека от оков, привязывающих его к земной жизни и заключающихся в различных обязанностях. Вступающий в него стряхивает с себя все эти путы, в том числе и заботу о родственниках. Если последние действительно нуждаются и ведут богоугодную жизнь, игумен монастыря позаботится о них; если они безбожники и, стало быть, можно предположить, плохо воспользуются деньгами и имуществом, кандидат в монахи не должен непременно оставить им свое имущество. Решившись посвятить себя Богу и отречься ради него от своей собственности, он может считать последнюю освященной этим решением и пусть лучше раздаст ее по своему усмотрению. Следовательно, кандидат сохраняет свое право собственности до окончательного вступления в монашество. Став монахом, он теряет однако право распоряжаться вещами, которые получает в свое пользование; он не вправе даже дарить свою старую, негодную одежду, а должен вручить ее обратно тому, кому специально поручена раздача и приемка одежды монахов. Итак, полная общность имущества вменяется в долг монахам, но не всем остальным христианам. Впрочем, праведники сами приходят к ней. Кто любит ближнего, как самого себя, тот оставлять за собой не больше того, что имеет ближний. Чем кто богаче, тем больше должен он отдавать бедным, иначе он не исполнит заповеди любви. Ведь если мы не будем поступать так, мы окажемся безжалостнее животных. Последние совместно пользуются подножным кормом: овцы мирно щиплют траву на склоне горы, кони, сколько бы их ни было в табуне, пасутся на одном и том же лугу. Только люди захватывают в свою личную пользу то, что принадлежит всем, превращают это в частную собственность. Пример язычников тоже должен устыдить христиан. Ведь у язычников были даже случаи, что весь народ имел один общий стол, одни общие яства и составлять как бы одну семью. Но еще важнее для нас пример первой христианской общины в Иерусалиме, где 3000 верующих владели всем сообща, составляли одно нераздельное братство. Что в Василии тоже жил священный пламень братской любви, он доказал, еще не будучи епископом, во время большого голода в Цезаре. Из надгробной речи св. Григория Назианзского своему великому другу мы узнаем, что Василий выставлял для голодающих горшки с копченым мясом и стручковыми плодами; пример тем более замечательный, что другие, напротив, старались нажиться на народном бедствии и ссужали припасы под большие проценты.

5. Подобно Василию Великому, другие отцы церкви тоже воздают хвалу первым Иерусалимским христианам за их добровольный отказ от своего имущества. Тем не менее, в этом есть увещания к коммунизму. Так например, св. Киприан говорит о том, что верующие продавали свои земли и вручали выручку апостолам; но у него ничего не сказано о том, что имело целью общность имуществ. — напротив, апостолы должны были раздавать эти деньги бедным. Следовательно, иерусалимские христиане не имели в виду основание экономического товарищества на коммунистических ли, или иных началах, они желали лишь следовать Спасителю в преподанном им примере совершенной бедности. Святой жалуется, что его современники христиане не способны более к таким жертвам; но он вовсе не желал бы повторения последних, его огорчает лишь недостаток единодушия, сказывающийся в этом охлаждении. Со времен апостолов, говорит он, многое изменилось: тогда верующие продавали свои дома и земли и отдавали вырученные деньги, чтоб сподобиться за них сокровищ небесных; теперь же они не платят даже десятины со своего имущества, они не только не продают свое добро, как велит Господь, а напротив стараются увеличить его прикупками. Все это доказывает, что живая сила веры и нравственный подъем верующих уже ослабели.

Справедливость такого толкования рассказа Деяний Апостолов подтверждает, по–видимому, и само Св. Писание. Уже ап. Павел говорит о «бедной» Иерусалимской общине; он устраивает в пользу нее сборы в других общинах и берется лично передать собранное. Надо полагать, что виной этого обнищания было, по крайней мере, отчасти, рвение первых лет, когда состоятельные раздавали свое имущество бедным и, таким образом, сами становились нищими; с течением времени, когда наступило затишье в прилив богатых адептов, или же последние, вступая в общину, не отказывались более от своего имущества, пришлось искать помощи извне.

6. Св. Иоанн Златоуст тоже предлагает меры для устранения явно несправедливого экономического неравенства различных классов населения; он гораздо конкретнее всех его предшественников, и объясняется это тем, что он исходит из условий одной общины, имеет в виду только ее одну. Златоуст делает подсчет, какие материальные жертвы понадобились бы от состоятельных жителей Антиохи для того, чтобы устранить нищету в этом городе; при этом оказывается, что на каждого приходится сравнительно ничтожная доля, и потому позорно, что несмотря на это, у них в городе столько нуждающихся. Рассмотрим, говорит Златоуст, кого больше у нас в городе, богатых или бедных, и сколько у нас людей с средним достатком? Можно сказать в общем, что богатые составляют одну десятую населения; совершенно лишенные средств составляют тоже одну десятую, все остальные — люди среднего достатка. Разделите общую цифру населения города на число нуждающихся, и вы увидите, какой позор обнаруживается перед вами. Правда, богатые оказываются в меньшинстве, но зато ведь преобладают люди среднего достатка, а число бедных, опять‑таки, меньше. И вот, несмотря на то, что налицо столько могущих помочь голодающим, многие жители не имеют куска хлеба насущного. Имущие отлично могли бы помочь, но они жестоки и бесчеловечны. Ведь если бы богатые и состоятельные жители города поделили между собой тех, кто терпит недостачу в хлебе и одежде, то один бедный пришелся бы на пятьдесят, быть может даже на сто зажиточных. Итак, нет недостатка в людях, которые могли бы снабдить бедных необходимым; а между тем стоны и слезы бедствующих не прекращаются. Бесчеловечность богатых выступает в особенно ярком свете, если сравнить с ней благотворительную деятельность церкви. Церковь, примерно, располагает лишь доходами одного богатого и одного средне–состоятельного человека; а между тем она содержит почти три тысячи вдов и девушек, сюда надо прибавить узников в темницах, больных в приютах, пришельцев, увечных, церковных нищих и других обездоленных. Обо всех них со дня на день печется церковь, и однако средств ее хватает на это. Если бы на подобные жертвы согласились хотя бы всего десять богатых, в Антиохии не было бы больше ни одного нищего. Последняя фраза находит себе пояснение в другой проповеди Златоуста, в которой он определяет число Антиохийских христиан в 100.000. Если и здесь отсчитать на совершенно неимущих одну десятую общего числа, то один богатый должен был бы быть в состоянии содержать 1000 человек, так как десять богатых, сказано выше, могут прокормить всех бедных в городе. В таком случае размеры церковной благотворительности все же оказываются, по меньшей мере, вдвое больше того, что требуется от самых богатых: ведь она имеет доход не трех богатых, а лишь одного богатого и одного среднезажиточного человека. Златоуст говорит, что, если бы каждый зажиточный дал кому‑нибудь из бедных кусок хлеба, все жили бы в довольстве, если бы каждый из них пожертвовал хотя бы по одному оболу, это положило бы конец всей нищете. Мы видим, от чего святой ожидает разрешения экономической неурядицы: он возлагает свои надежды на щедрые деяния имущих. Необходимо иметь это в виду для правильного толкования последующего.

Дело в том, что Златоуст предпринимает позднее в Константинополе такую же попытку, как в Антиохи; он берется вполне конкретно доказать, каким образом можно устранить в этом городе нищету. При этом он опять исходит из примера первых христиан в Иерусалиме. Они, говорит он, обращали на общественную пользу не только часть своего имущества и вырученные деньги раздавали не как свою личную собственность; нет, они приносили все свое добро к стопам апостолов и делали их господами и управителями последнего, сами же получали из общей сокровищницы то, что им было нужно. Таким образом, они изгоняли из своей среды неравенство и жили все в избытке. Если бы, уверяет святой отец, снова ввести теперь этот порядок, то всем бы жилось лучше, не только бедным, но и богатым. Но так как современники Златоуста не проявляют действительного желания осуществить этот план, он ограничивается изложением преимуществ такого режима и доказывает, что, продавая свое имущество на общую пользу, богатые не станут бедными, но бедные станут богатыми. При этом он предупреждает, что богатым нет основания беспокоиться, а бедным волноваться — ведь пока это только слова, он дает лишь описание этого строя. По мнению Златоуста, вся сумма частной собственности в Константинополе составляет миллион фунтов золотом, не меньше, а вероятнее даже вдвое или втрое больше. Христиан в городе около ста тысяч, иудеев и язычников тоже много. Число бедных вряд ли превосходит пятьдесят тысяч. Кормить всю эту массу ежедневно на общий счет будет, конечно, сопряжено с огромными расходами; но, тем не менее, нечего опасаться, что это истощит все ресурсы и разорит город. Милосердие Божье сторицей воздаст за такую жертву, в этом не следует сомневаться. Если возможно было устранить нищету среди трех и пяти тысяч христиан, то ведь тем легче сделать это при столь многочисленных населений. Несомненно, охотно помогут также иногородние христиане. Златоуст указывает далее на выгоды общежития: опыт учить, что гораздо дешевле, если многие живут одним хозяйством, нежели если каждый вынужден приобретать для себя особо то, что может одновременно служить многим. Это поясняется сначала на примере семьи, состоящей из отца, матери и десяти детей, затем на примере многочисленной челяди рабов. Монашеские общежития тоже доказывают эту истину. Наконец, Златоуст прибегает к следующему аргументу: бог непременно поможет на этот на этот раз в гораздо большей степени, нежели тогда в Иерусалиме: ведь тогда большинство были язычники, христиан было так мало; теперь же, вероятно, не останется ни одного язычника, если христиане подадут такой великий пример.

Это восхваление общности имуществ существенно отличается от сходных изречений древнейших отцов церкви. Златоуст, очевидно, усматривает в хозяйственных распорядках первой христианской общины действительный коммунизм. Тот факт, что состоятельные отказывались от своего имущества, он рассматривает вне связи с советом Спасителя последовать за Ним по пути бедности; в изложении Златоуста христиане отдавали свое имущество апостолам не для того, чтобы жить в бедности, а напротив, чтобы положить конец бедности, освободить от заботы о хлебе насущном и тех, кто был доселе беден; поэтому апостолы называют у него «господами и управителями» переданных им денег. Характерна ссылка на пример монастырей, она отчасти объясняет нам эту перемену во взглядах на жизнь первых христиан. Монастыри считались подражанием и продолжением предполагаемого коммунизма первых времен, а отказ от земных благ вел в монастырях, действительно, не к бедности в житейском смысле, а скорее к богатству: обитель пеклась о всех потребностях иноков и освобождала их от материальных забот. Естественное понятие бедности заменялось искусственным, монашеским.

Монах отказывался от права частной собственности, но в сущности ничего не терял при этом, напротив, приобретал еще право на содержание; правда, последнее под условием добросовестного исполнения своих обязанностей, среди которых труд занимал очень видное место. Считалось, что такого рода бедность тоже соответствует совету Евангелия. Златоуст был большим другом и поклонником монашества; ему могло казаться, что земля превратится в рай, если жизнь на ней всюду устроить по образцу монастырей. Разумеется, он отлично знал при этом, какие громадные, даже непреодолимые трудности стояли на пути к осуществлению этого идеала.

Главное препятствие заключалось в человеческой воле. Если бы даже отдельные лица решились перейти к совместной жизни, которую в таких восторженных красках описывал Златоуст, если бы даже удалось склонить к этому многих, большинство все же было бы против и не дало бы им осуществить это решение, и уж по всяком случае не допустило бы этого начальство; а Златоуст не избежал бы упрека в том, что сеет смуту и подрывает порядок. Поэтому он так настойчиво предупреждает своих слушателей, что им нет основания беспокоиться: он лишь описывает совершенный строй и не имеет в виду касаться существующих отношений. Затем, он говорит только о Константинополе. Что касается остальной территории империи, то, несомненно, он представляет себе дело так, что там все останется по–старому; ибо оттуда он ожидает помощи на тот случай, если в столице все же воцарится нужда. Такое противопоставление столицы провинциям становится понятнее нам, если вспомнить, что государство веками содержало Рим на счет провинций, причем значительная часть населения столицы избавлена была от необходимости добывать себе пропитание; в этом отношении Константинополь унаследовал от Рима многие льготы. Отчего же и христианам в провинциях не внести свою лепту на поддержание в столице образцовой общины, которая уже одним своим примером должна будет сослужить величайшую службу всей церкви? Противники общности имуществ предсказывали, что она поведет к всеобщему разорению; Златоуст не соглашается с ними и доказывает, что это уж во всяком случае, наступило бы не так скоро — однако, по–видимому, он сам признает, что обыкновенными средствами нельзя будет избежать этого наверняка; в конце концов он надеется только на Провидение Божье, даже прямо на чудо, и утешает своих слушателей тем, что Господь уже здесь, на земле воздаст сторицей за принесенные ему жертвы.

Итак, Златоуст прекрасно понимал невозможность ввести в обыденной жизни и в широких размерах коммунизм, скопированный с монастырской жизни. Он вовсе не собирался основать в Константинополе образцовую общину в духе первых Иерусалимских христиан, точно так же как и в Антиохии он не имел в виду раздать бедных на кошт богатым. Тем не менее, его похвала общности имуществ характерна. В любви к ближнему, доведенной до полного отказа от своей собственности, он видел нечто столь великое, что ожидал от торжества ее устранения всех недостатков нашей экономической жизни.

Вместе с тем он не забывает, однако, что такое самопожертвование требует от человека высоких нравственных достоинств, которые не могут быть уделом каждого заурядного смертного. Поэтому он советует это только избранным; остальным же разрешает сохранить свое имущество и даже заботиться об увеличении его. Он лишь дает им следующий совет: творите милостыню и таким образом увеличивайте ваше добро! Ибо кто подает бедному, тот по словам Св. Писания отдает свои деньги в рост Богу. Златоуст согласен даже, что начало экономического неравенства людей положено самим Богом, Который ведь является источником всех благ мира сего; но богатый имеет свое богатство не только для себя, а и для своих собратьев, он, так сказать, их эконом, их управляющий. А в таком случае, раз богатый не оказывается хозяином своего богатства, то какой смысл имеет для него владеть им? Он должен поэтому стараться стать действительным собственником. — Значит, по мнению Златоуста, богатство может стать действительной, совершенно правомерной собственностью, если только употреблять его согласно воле Божьей.

В одном месте Иоанн Златоуст даже хвалит существующее деление на богатых и бедных. Если бы, говорит он, все были богаты, то никто не согласился бы исполнять разные крайне необходимые работы, например, большую часть ремесел, работу плотника, кузнеца, сапожника, вить канаты и прочее. А как необходимы эти ремесленники для всех нас, в том числе и для богатых, мы видим тогда, когда богатый собирается построить себе дом. Какой прок ему от всего его золота, серебра и жемчуга, если у него нет необходимых рабочих, сильных, привычных рабочих. То, что люди не могут обойтись друг без друга, совершенно согласно предначертаниям Божьим; Господь желает связать нас воедино нашими потребностями. Поэтому и экономическое неравенство им соответствует. Поэтому и земля не везде все родит. Поэтому волей Божьей возникли города с многочисленным населением. Поэтому же Бог соединил морями отдаленные страны и создал быстрые ветры, облегчающие мореходство. Бог так тесно связал работу для собственной пользы и работу на пользу других, что ни один работник не может заработать что‑либо для себя, не сделав при этом что‑либо для другого. Чтобы жить доходом со своих полей, земледелец должен сеять не только для себя; чтобы кормиться своим делом, купец должен отправлять товары не только для себя; оба они должны работать также для других, только тогда труд их приносит им пользу. Хозяйственные отношения людей, как и вся жизнь вообще, заключается в том, что с одной стороны даешь, с другой получаешь. Так обстоит дело у пахаря, в школе, у художников и ремесленников.

7. У Амвросия и Августина мы тоже встречаем рассуждения в духе Златоуста. Некоторые, говорит Амвросий, удовлетворяются тем, что воздают должное как общественной, так и частной собственности; они видят в этом верх справедливости, а между тем это противоречит природе, которая родит свои продукты для общего пользования. Бог дал нам землю в совместное владение; все, что растет на ней, предназначается для всех нас одинаково. Значит, естественной можно считать только общую собственность, частная собственность — продукт захвата. Алчность человеческая породила в результате все несчастья. Это доказывает пример птиц небесных; они не терпят недостатка, потому что птица не присваивает себе, не прячет общего корма. Мы нуждаемся в той же пище, что и животные; значит, даже самое необходимое Бог не дал человеку в его исключительное пользование — тем более не правы те, кто считают себя исключительными собственниками своего богатства. Наконец, еще одно доказательство: деньги и имущество не принадлежат к самой природе человека, они вне ее; мы не приносим их с собою в этот мир и не можем также взять их с собою в могилу. Итак, нельзя не признать, что частная собственность могла быть введена лишь путем несправедливости, жадностью и корыстолюбием.

Это налагает, конечно, известные обязанности. Однако характерно, что Амвросий, точно так же, как Златоуст и прочие его предшественники, не требует отказа от частной собственности или введения общности имуществ; он говорит лишь следующее: «Если ты заявляешь исключительные притязания на то, что Бог дал всему роду человеческому, даже более того, всей живой твари одинаково, если ты присваиваешь себе это в твою частную собственность, то не забывай хоть уделять из этого бедным, которые имеют равное с тобой право на земные блага, и не отказывай им в пропитании».

8. Св. Августин объявляет частную собственность причиной пререканий, споров, вражды, войны, восстания, разногласия, огорчений, греха, несправедливости, и убийства. Из‑за тех благ, которые мы имеем сообща, как, например, свет и воздух, не бывает спора. Первые иерусалимские христиане избрали путь, совершенно противоположный обычному: они превращали свою частную собственность в обществуенную. Поэтому они заслуживают высшей похвалы. В пылу этих рассуждений Августи восклицает: Братья, воздержимся от частной собственности! Но сейчас же прибавляет: или, если не можем этого, то хоть от любви к собственности.

Августин, стало быть, знает, что полная общность имуществ возможна не для всех христиан и поэтому не есть долги каждого. Безусловно, необходимо только делиться с нуждающимся братом. Отказ от частной собственности есть уже более высокая степень совершенства: кроме того он имеет то значительное преимущество, что освобождает человека от материальных забот. Поэтому Августин настойчиво советует этот шаг тем, которые решили пойти путем высшего совершенства. Отказываясь от своей собственности, они покажут, как велико их упование на Всевышнего. Августин ссылается здесь на пример монахов, которые не желают делать запасов на будущее, чтоб не проявить сомнения в Промысле Божьем. Все, что они приобрели своим трудом, они немедленно отдают бедным.

Любопытно, как Августин оправдывает с точки зрения уравнения имущественных и правовых различий даже завоевательную политику Рима. По его мнению, покоренные Римом народы не имели в сущности никакого основания жаловаться на то, что римляне вводили у них свои законы, если только последнее происходили без насилия и кровопролития. Впрочем, еще лучше было бы, если бы всем жителям провинций с самого же начала даровано было римское право граждансвтва — это сделано было лишь впоследствии. Гуманная и милостивая мера эта сделала общим достоянием то, что прежде было лишь уделом немногих. Августин считает также вполне справедливым, чтобы народ, не имеющий своего земледелия, получал продовольствие от других. Опять‑таки, правильнее было бы, конечно, если бы доставка хлеба в столицу организована была не против воли жителей провинции, а в мире и согласии, под началом размуных управителей. Одни были победителями, другие побежденными; из этого, однако, нисколько не следует, что у последних должно было остаться чувство горечи, разве что из‑за пустого тщеславия. Ибо ведь между победителями и побежденными нет более никакого различия: и те, и другие платят подати со своих полей, и те и другие могут изучать те же науки; в провинциях имеются и свои сенаторы, в том числе даже такие, которые никогда Рима и не выдывали.

9. Сам Августин неоднократно старается осуществить в небольшом кругу то, что он назвал более совершенным. Первую попытку он предпринял еще до своего обращения. Вместе со своими друзьями он решает сделать складчину из всего их имущества; они решают выбрать на год двух управляющих и передать им попечение обо всем необходимом, так чтоб остальные были свободны от этого. Но этот план не был приведен в исполнение; от него пришлось отказаться, потому что друзья боялись оппозиции со стороны женщин, с которыми они, во всяком случае, некоторые из них, жили. Августин тогда потерпел неудачу, но впоследствии неоднократно возвращается к своему плану. Ставши священником, он собирает вокруг себя единомышленников, раздает все свое скудное имущество, — ибо он пришел в Гиппон почти нищим, имея чуть ли не одну только одежду на теле, — спутники его следуют его примеру, и все они стали жить сообща, без частной собственности. Будучи епископом, Августин опирается на весь свой авторитет и влияние и склоняет к подобной жизни своих клириков, осуществляет с ними свой излюбленный план совместной жизни. В речах «о жизни и нравах своих клириков» он сообщает об этом верующим и излагает свои принципы. Все его клирики приняли решение жить вместе с ним в бедности. Свое решение они тотчас же превращают в дело. Конечно, некоторые из них наталкиваются при этом на различные трудности и препятствия и должны сначала, так или иначе, устранить их. Прежде всего, необходимо было уладить юридическую сторону, в особенности притязания родственников. Иподьякон Патриций, племянник Августина, имел несколько участков земли в нераздельном владении со своим братом; он мог пока лишь обещать, что как только произведен будет раздел между ними, внесет свою долю в церковь, так что доход с его полей будет служить тогда всему общежитию. Он имел также несколько рабов, тоже в нераздельном владении с братом; что касается их, он обещает дать им свободу, когда выделится. Дьякон Фаустин имел очень скудное имущество. Так как братья его тоже были очень бедны, он с разрешения Августина резделил свое имущество и отдал половину братьям, а другую половину бедной церкви своего родного города. Гиппонский дьякон, еще не будучи клириком, купил себе на заработанные им деньги несколько рабов; теперь он отпускает их на волю. Крайне характерно для Августина, как он поступил с имуществом дьякона Эраклия, которого он впоследствии посвятил в священники и даже назначил своим приеемником. Эраклий обладал довольно значительными средствами и хотел предоставить их Августину для раздачи бедным. Эти деньги пришлись бы очень кстати св. отцу, который как раз тогда имел много забот со своими бедными. Однако он отклонил предложение Эраклия и посоветовал ему вместо этого купить поместье и подарить его церкви. Так как денег дьякона не хватило для этого, он остался должен часть покупной цены, и долг этот надо было выплачивать постепенно из доходов, приносимых имением; Церковь, стало быть, в течение ряда лет не имела бы никакой пользы от этого приобретения. Августин поступил так потому, что Эраклий был еще слишком молод; мать его могла бы еще заявить протест и обвинить епископа в том, что он сделал ее сына нищим. К тому же нельзя было знать, не раздумает ли сам Эраклий. Со всем этим надо было считаться, и потому Августин посоветовал Эраклию купить имение; имение во всякое время можно было отдать обратно. Дьякон имел также несколько рабов, которые уже давно поступили в монахи; он их формальным образом отпустил на волю.

Никто из клириков не был принуждаем к совместной жизни. Августин уже прежде объявил, что не будет более посвящать в духовный сан тех, кто не решится на общую жизнь с ним и прочими клириками; поэтому он имел бы полное право исключать тех церковнослужителей, которые не исполняли бы этого раз принятого решения. Но он отказался от своего намерения, чтобы не иметь дело с лицемерами, и обещал не смещать никого. Впрочем, относительно тех, которые вполне добровольно дадут обет совершенной бедности и, несмотря на то, сохранять за собой свою собственность, он решил поступать со всей строгостью; он возвестил, что будет лишать их сана и настоит на этом, хотя бы они апеллировали к тысяче соборов. Он твердо надеется на помощь Всевышнего, который не допустит, что такие отступники оставались клириками в его, Августина, епархии.

Августин обращается также к своей пастве и просит не давать ничего клирикам, дабы они не были введены в искушение изменить желанию своего епископа и принятому ими самими решению. Если верующие хотят сделать приношение, то пусть дают его всем, так чтобы каждому досталось столько, сколько ему нужно. Сам Августин чрезвычайно строго соблюдал обед нищеты. Его биограф рассказывает, что он никогда не распоряжался лично деньгами, а предоставлял это тем, которые специально были назначены управлять церковным имуществом; только раз в году он требовал у них отчета.

10. В этих стремлениях св. Августина замечательно следующее. Его первая попытка избавить себя и товарищей от материальных забот была настоящим коммунистическим экспериментом; друзья не отказывались от своего имущества, но отныне оно должно было стать их общей собственностью, один внес больше, другой меньше, смотря кто сколько имел, но в общежитии все должны были пользоваться равными правами. В бытность же свою священником и епископом Августин возвышается уже вполне до образа действий первой христианской общины. Члены этой общины стремились подражать Христу в преподанном им примере совершенной бедности; с этой целью они продавали свои дома и земли и отдавали вырученные деньги главе общины для раздачи бедным. Уже при этой первой попытке обнаружилось, что полный отказ от имущества не может быть проведен у всех. Поэтому в дальнейшее время такой отказ, который считается путем к совершенству, остается доступен сравнительно лишь немногим, поведение коих не могло иметь значения в экономической жизни широких кругов населения. Желающие вступить на этот путь переходили в монашество. Монастырская жизнь имела много преимуществ: она освобождала человека от материальных забот и от многочисленных искушений, сопряженных с частной собственностью. Поэтому, когда позднее забыты были печальные результаты, к которым привело обобществление имуществ в Иерусалимской общине, создалось представление, будто полный отказ от частной собственности есть панацея против всех зол экономической жизни. В пользу этого говорили также следующие соображения: с одной стороны существующее неравенство в распределении земных благ ни в коем случае не могло существовать испокон веку, с другой стороны предполагалось, что полное равенство в этой области соответствует равенству всех людей в области благ духовных. С течением времени изменилась исходная точка этих рассуждений: вопрос шел уже не об отказе от собственности, а о соединении частных имуществ в одно общее имущество. Однако фактически ни разу не было сделано серьезной попытки провести такую организацию собственности в широких размерах, т. е. вне монастырских стен. Ни один отец церкви не решился требовать этого: ведь это было бы очевидной несправедливостью по отношению к собственникам, с другой стороны нельзя было надеяться, что все добровольно согласятся на это. Кроме того никто, даже Златоуст, самый горячий поборник общей собственности, не решался взять на себя ответственности в том, что действительно наступят ее благие последствия. Итак, отказ от имущества имел место только в монастырях и в тому подобных общежитиях, как например, в основанном св. Августином для своих клириков. Причем в этом последнем случае как раз ничего не сообщается о том, что имущество клириков составляло собственность коммуны; клирики отдавали то, что у них осталось от их имущества после надлежащего удовлетворения родственников и пр., в руки Церкви. Мы наблюдаем, таким образом, известный прогресс и в жизни самого Августина. Будучи епископом, он не делает более коммунистических экспериментов, а стремится со своими клириками к самому высшему: не иметь вообще ничего, быть нищим и, как и прочие нищие, жить на средства церковной благотворительности или подаяниями верующих. Для тех, кто стремились к особому совершенству, это считалось самым подобающим. А всех же прочих мысль, что земные блага существуют для всех, — должна была лишь побуждать уделять из своего избытка бедным. Другого смысла изречения отцов Церкви, по–видимому благоприятные коммунизму, не имеют.