Своеобразие авторской стратегии Киркегора, о которой говорилось во вводной статье, не позволяет однозначно определиться с тем, что должно быть приоритетом при переводе его сочинений: достижение терминологической точности и однозначности (критерий перевода научных, и в том числе философских, текстов) или же сохранение особой поэтики произведения (критерий перевода художественных текстов). Надо, видимо, признать, что сама дилемма — literal or literary translation [518] — несоразмерна творчеству «субъективного мыслителя», который, по определению Климакуса, одновременно действует и как поэт, и как этик, и как диалектик, не будучи при этом тождествен ни тому, ни другому, ни третьему. Пытаясь выбрать, переводить такого автора «буквально» или же «литературно», неизбежно превращаешь себя в Буриданова осла. Критерием перевода в данном случае должно быть, скорее, сохранение мимико-патетико-диалектического единства авторского слова, воспроизведение этого единства в другом языке. Для этого нужно не просто идти вслед за автором, «переписывая» его мысль по-русски, но идти в ногу с автором, в ногу с его мышлением-страстью, фехтуя и танцуя вместе с ним. Перевод как переплавка — так можно сформулировать «регулятивную идею» этого субъективного начинания.

Остановимся теперь на некоторых объективных причинах, осложняющих адекватное воспроизведение философских размышлений Йоханнеса Климакуса на русском языке. Это, в первую очередь, причины терминологического характера. Диалектическое измерение его мысли предполагает точно выверенную концептуализацию экзистенциальной сферы. Однако очень часто при переводе определенного понятия приходилось задействовать синонимичные или же близкие по смыслу выражения, отступая тем самым от жесткой привязки к одному термину. Так, глагол indeve, используемый при анализе отношения к абсолютному телосу, передается двояко: упражняться и практиковаться, — а понятие Tilintetgerelse в зависимости от контекста переводится как: уничижение, превращение в ничто, уничтожение, сведение на нет. Особых оговорок требует также слово Forargelse, которое используется Климакусом при определении отношения язычниками к христианству и должно, наверное, вызвать повышенный интерес у феноменологов, поскольку в зависимости от контекста означает или «предметный смысл», или «акт сознания». В первом случае оно переводится как оскорбление (христианство — оскорбление для иудеев), во втором — как возмущение (возмущение иудеев в отношении христианства), но следует помнить, что это лишь различные («ноэтико-ноэматические») фиксации одного и того же отношения. Опять же исключительно контекстом продиктован двоякий перевод такого важного понятия, как Samtidighed, что означает: современность, или же одновременность (это же касается и перевода прилагательного samtidig: современный/одновременный). Первый вариант используется, например, при обсуждении вопроса о том, как возможно быть современником Христа сегодня, второй — при анализе одновременности отдельных моментов субъективности в экзистенции. Единство понятия указывает здесь на единство проблемы — проблемы времени. Экзистенция — это сфера, «где время является задачей», отсюда проистекает новое понимание историчности, которое Климакус противопоставляет спекулятивному процессу и разрабатывает как в аспекте богоотношения, так и в аспекте имманентной структуры экзистирования.

Читатель должен знать также, что лишь в поле русского языка на месте sokratisk возникает то сократовское, то сократическое, а ironisk переводится или как ироническое, или как ироничное, и то же самое касается komisk — комического или комичного.

Основная терминологическая проблема, возникающая при переводе экзистенциальной философии Киркегора на русский язык, связана с понятиями Existents и Tilvcerelse (соответственно глагольные формы: existere и vare til). В обыденном языке Tilvcerelse (аналогично немецкому Dasein) используется как эквивалент латинского слова «экзистенция», и если искать соответствующий эквивалент в плоскости повседневного русского языка, то таковым, без всяких сомнений, будет слово «существование». Однако, читая работу, вы убедитесь, что эти понятия нельзя назвать тождественными, и Киркегор не разнообразия ради использует то одно из них, то другое. Благодаря им он осуществляет исходную разметку поля экзистенциальной диалектики, позволяющей рассмотреть человеческое бытие как становящуюся действительность: понятие Tilvcerelse акцентирует момент действительности (и вместе с тем — сингулярности, ибо речь идет о бытии единичного индивидуума), понятие Existents — момент становления, временения. Чтобы удержать эту разницу, было решено переводить понятие Tilvcerelse как существование (глагольная форма — существовать), а понятие Existents как экзистенция (соответственно глагольная форма — экзистироватъ); такой оборот, как det at existere (являющийся интересной переходной формой между глаголом и существительным, представляющим собой субстантивированную форму глагола), переводится как экзистирование. Укажу сразу на главные недостатки, а точнее — неизбежные потери, связанные с предложенным переводом. Слово «существование» в принципе не передает семантическое богатство термина Tilvcerelse [519], которое определяется его составным характером (это датское слово образовано в результате сочетания префикса til («к») и инфинитива глагола «быть» — at vcere) и оказывается крайне существенным в сочетании с рядом других понятий экзистенциальной диалектики. Ср.: Tilvcerelse/vcere til — Tilblivelse/blive til (возникновение/возникать, становиться, превращаться во что-то) — Tilegnelsen (усвоение) — Tilintetgorelse (превращение в ничто). Удерживаемое благодаря префиксу (или предлогу) til концептуальное единство этих понятий позволяет проступить главному экзистенциальному императиву всего творчества Киркегора: назад к самому себе — tilbage til sig selv; назад из рассеяния, самозабвения и самообмана.

Сохранение латинизма при переводе понятия Existents позволяет как раз не потерять связанные с его этимологией смыслы, однако неизбежно обусловливает появление таких слов, как экзистирующий, экзистируя, экзистирование, довольно часто используемых в этой работе. Конечно, подобные слова звучат искусственно, но, может быть, их непривычность — даже «плюс», если учесть, что Климакус специально подчеркивает, что он понимает под экзистированием не то, что обычно под этим понимают люди: он вынужден это подчеркивать, поскольку для датчан это слово — к сожалению! — звучит слишком привычно.

Климакус, в целом, охотно использует латинизмы, и, как правило, им находятся эквиваленты в русском языке (как, например, в случае с медиацией, резигнацией, дистракцией и квантицированием), но один из латинизмов появляется исключительно как плод переводческой работы: это понятие интериоризации, которое является переводом датского Inderliggjorelse, что буквально означает «делание внутренним».

Необходим также небольшой комментарий по поводу перевода такого понятия, как Spring. Известно, что экзистенциальная диалектика Киркегора вырастает на почве радикального переосмысления диалектики Гегеля, одно из ведущих мест в которой занимает понятие Sprung, которое традиционно переводится как скачок. Соответствующее датское понятие, как видите, мало чем отличается от немецкого термина, и все же, из стилистических соображений, я предпочла переводить его как прыжок, поскольку «в последней инстанции», как говорит Климакус, речь идет о прыжке веры. Однако же там, где речь совершенно очевидно идет о гегелевском понятии, в тексте используется традиционный перевод.

Помимо сложностей терминологического характера, тексты Киркегора отличаются весьма не простой пунктуацией, регулирующей длинные, со множеством отступлений, предложения, которые тоже являются частью авторской стратегии. Киркегора нельзя читать «по диагонали», вылавливая из прореженного таким образом текста «главное». Т. е. прочитать-то, конечно, можно, но тогда вы не будете тем читателем, которого Киркегор называет своим, т. е. вы так и не «получите», собственно говоря, его сообщение. Известно, что правила пунктуации в русском и датском языках разные. Но проблема в другом: Киркегор, «ничтоже сумняшеся», частенько изобретал собственные правила пунктуации, идущие вразрез с общепринятыми[520]. Особое значение он придавал при этом знакам тире и двоеточия, которые должны были выполнять антитетическую функцию, т. е. маркировать определенную антитетическую ситуацию, призванную вывести читателя из состояния покоя, — соответстующий знак должен был в таком случае, подобно свистку или удару, усиливать этот «тревожащий» эффект. В тексте перевода тире действительно иногда выполняет указанную функцию, а вот двоеточие таким экстравагантным образом, к сожалению, использовать не удалось, поскольку оно часто встречается в привычном для русского языка употреблении, и мне не хотелось вносить лишнюю путаницу в витиеватые кружения мысли Климакуса. Одно могу сказать в этой связи: чтобы передать ее движение, пришлось быть такой же фривольной в плане пунктуации, как и сам автор.

Примечания автора помечаются в тексте звездочкой и даются постранично Примечания переводчицы указываются арабскими цифрами и приводятся в конце книги. Следуя традиции, положенной самим Киркегором, Философские крохи для краткости называются Крохами, а Заключительное ненаучное послесловие к философским крохам — Послесловием.

В заключение выражаю глубокую благодарность научному куратору Kierkegaard Library (St. Olaf College, Норсфилд, США) Гордону Марино, секретарю этой же библиотеки Синтии Ланд и директору Sоren Kierkegaard Research Centre (Копенгаген) Нильсу Йоргену Каппелёрну за многолетнюю поддержку и помощь, оказанные при работе над переводом.

Т. В. Щитцова