Т. В. Щитцова. Киркегор постфактум
Один английский исследователь сказал как-то: в творчестве Киркегора нет ничего, чего не было бы в Послесловии. Эти слова справедливы и несправедливы одновременно. Но никакого парадокса здесь нет, ибо доказательства их справедливости, соответственно — несправедливости, располагаются в разных плоскостях авторской стратегии Киркегора. (Маленькое библиографическое пояснение для тех, кто знакомится с этим автором впервые. Все наследие Киркегора можно разделить на две группы текстов: одни были изданы под его собственным именем, другие — под псевдонимами, причем каждый псевдоним выполнял особую функцию, представлял определенную точку зрения в рамках той экзистенциальной диалектики, которую продумывал и прояснял датский мыслитель.) Достаточно вспомнить, что авторство данной книги принадлежит Йоханнесу Климакусу, а не, например, Анти-Климакусу (который должен быть известен читателю как автор Болезни к смерти), чтобы удостовериться в полной нелепости приведенного суждения. К слову, самого себя как автора, тоже представляющего вполне определенную экзистенциальную позицию, Киркегор помещает между указанными псевдонимами. «Климакус помещает себя весьма низко, он даже говорит, что он не христианин, тогда как Анти-Климакус рассматривает себя как христианина в исключительной степени... Я бы определил себя выше чем Й. Климакус, ниже чем Анти-Климакус»[1], — эта диспозиция взята из дневниковых записей Киркегора. Из нее, помимо всего прочего, следует, что «анти» как выражение определенной позиции не означает «против», но используется в своей старой форме: ante значит прежде, т. е. впереди, перед кем-то в ранговом отношении, и в этом смысле выше. Таким образом, Йоханнес Климакус просто по рангу не мог создать чего-то такого, что было бы соразмерно и сообразно перу других его коллег по цеху, запущенных в литературный мир фантазией Киркегора.
И все же Послесловие Й. Климакуса занимает совершенно особое место в авторском многоголосии киркегоровского наследия. Начнем с того, что слово «заключительное» в названии работы свидетельствует о намерении Киркегора прекратить свою писательскую деятельность, о чем он недвусмысленно заявляет в дневниковых заметках. Таким образом, три определения, фигурирующие в названии сочинения, задают сложную систему отсылок: «послесловие» отсылает к вышедшим ранее Философским крохам; «ненаучное» противопоставляется гегелевской спекулятивной философии с ее пониманием науки как систематического знания; «заключительное» указывает на отношение работы ко всему корпусу текстов, изданных «с легкой руки» датского Сократа (как часто называют Киркегора) в период с февраля 1843 (выход Или-или) по февраль 1846 (публикация Послесловия). Правда, нужно еще раз напомнить, что в строгом символическом смысле «рук» было собственно две: были работы «левой руки» — эстетические сочинения, принадлежащие псевдонимным авторам (Или-или, Страх и трепет и др.), — и работы «правой руки», так называемые наставительные речи — сочинения религиозного характера, подписанные собственным именем Киркегора. Как автор заключительного слова Й. Климакус устанавливает связь своего философского замысла со всеми этими работами, обнаруживая в итоге, что все они, так или иначе, содействовали выполнению одной и той же задачи. В довершение, книга заканчивается публикацией Первого и последнего объяснения того, кто удерживал эту задачу во всей ее стратегической сложности, т. е. самого Киркегора: здесь он впервые признается в юридической и литературной ответственности за псевдонимные работы. Казалось бы, круг замкнулся. Если бы после этого Киркегор действительно ничего больше не написал, то с точки зрения такого подведения итогов мы вполне могли бы сказать, что в творчестве Киркегора нет ничего, чего не было бы в Послесловии. Но это не значит, что в дальнейшем данная фраза теряет свой смысл, просто ее не следует понимать буквально: разумеется, в Послесловии не фигурируют тексты, написанные позднее, однако задача, расстановка голосов и сил определены и прояснены таким образом, что последующие псевдонимные работы «звучат» в контексте уже заданного полифонического мира, углубляя и конкретизируя диалектику человеческого существования в свете одной и той же проблемы: что значит быть христианином. Что же касается религиозных сочинений, которым большей частью и посвятил себя Киркегор после выхода Послесловия, то и здесь философская пьеса Климакуса (как он сам ее называл) оказалась заделом новых мыслительных сражений. «Как удивительно! — записывает Киркегор в 1849. — Я всегда понимаю лучше задним числом. Йоханнес Климакус настолько диалектически радикален в защите христианства, что многим это может показаться нападением. В этой книге как раз чувствуется, насколько христианский мир предал христианство. Эту книгу ждет поистине исключительное будущее».[2]
Надо признать, что Киркегор, определяя значение и место Послесловия в своем творчестве, был более точен и более лаконичен, нежели мой английский коллега. В работе 1848 года Точка зрения на мою деятельность как автора, которая по волеизъявлению Киркегора была опубликована только после его смерти, в 1859 году, он называет Послесловие поворотным пунктом всей своей писательской деятельности, а в дневниковой записи, датированной 1849, — срединным пунктом. Что же он имел в виду: если поворот, то от чего к чему; если середина, то между чем? Из предыдущего корпуса текстов «Киркегора и К » Послесловие выделялось прежде всего тем, что не могло быть отнесено ни к эстетическим, ни к религиозным работам в строгом смысле. Именно этим объясняет Киркегор появление на титульном листе, наряду с псевдонимом, его собственной фамилии в качестве издателя, чего никогда не происходило в отношении чисто эстетических работ. Послесловие, подобно стрелке весов, фиксировало равновесие между эстетической и религиозной сторонами творчества Киркегора. Это было не просто символическое равновесие разных работ по своему значению. «Даже по объему, — с удовлетворением замечает Киркегор, — имеет место равновесие»[3] Только в 1849, т. е. опять постфактум, он осознает, что достижение такого равновесия и было его исходной задачей, причем синхронического равновесия: эстетическое и религиозное измерения его творчества разворачивались с поразительной одновременностью — соответствующие работы с обеих сторон выходили иногда день в день. В этом и заключался, собственно, майевтический метод Киркегора как писателя. Отдавая должное тайне экзистенции (точнее, экзистенции как тайне), он видел в осуществлении указанного равновесия загадку пробуждения [4], эта стратегия должна была озадачить читателя в отношении его собственного существования, она должна была привести к тому, чтобы вопрос «что значит быть человеком?» стал актуальным — «жгучим вопросом» — лично для каждого отдельного читателя. Иными словами, такая стратегия должна была пробудить страсть. Надо сказать, это была мина замедленного действия, ибо у современников Киркегор если и становился предметом внимания, то вызывал, как правило, «страсти» совсем иного рода (достаточно вспомнить историю с газетой Корсар, сделавшей Киркегора объектом публичного осмеяния).
Итак, механизм был запущен, задача выполнена — что теперь? Послесловие должно было стать одновременно поворотным пунктом, но — к чему? Это — вопрос стратегии, причем, как вы уже, наверно, успели понять, стратегии терапевтического свойства. Киркегор находит своих современников в состоянии рассеянного самозабвения: патетика объективной истины, процветающая на почве гегелевской философии и подхваченная прессой, обернулась растворением всех en masse [5]. «Время и люди становятся все более недействительными»", — замечает Киркегор и... открывает частную практику — практику экзистенциального сообщения. Потенциальный читатель для него — это пациент с диагнозом «хиреющая экзистенция» или человек, которому в силу его принадлежности определенной эпохе угрожает опасность впасть в такое состояние. Экзистенциальная терапия Киркегора — это гипноз наоборот: если во втором случае надо сначала усыпить подопечного и затем выслушать его ответы, то в первом — человека надо сначала пробудить, а после — благодаря обращенной к нему речи — помочь проникнуть в заблуждения своего времени и вместе с тем — в свои собственные заблуждения и страхи[6] Такого рода критический анализ должен в результате привести человека к ясному пониманию себя в своей конкретно-исторической ситуации. Благодаря новому пониманию субъективности Киркегор обнаруживает, что фундаментальная трансформация эпохи возможна, только если она проводится через игольное ушко единичного сознания. Итак, именно этот второй, критически-разъясняющий, этап терапии и должен был последовать за Послесловием, которое ознаменовало окончание процедур по пробуждению. Настало время религиозных сочинений. Названия некоторых из них говорят сами за себя: Для самопроверки, рекомендуется современности [7], Суди себя! Именно в этот период (тоже 1846) в виде литературной рецензии Киркегор пишет работу, которая является одним из пионеров социальной критики как критики «ложного сознания» в европейской философии: его интересует воздействие на индивидуума анонимных сил эпохи и, в частности, феномен нивелирования, который заставляет индивидуума «забыть самого себя».
Определение «религиозное» не должно смущать неискушенного читателя. Компетенцией религиозного измерения является не что иное, как вопрос о том, что значит быть человеком, соответственно и терапевтическим эффектом наделяется у Киркегора именно религиозная речь. Ее непосредственное предназначение — экзистенциальное преобразование слушателя: после пробуждения он, через критическую саморефлексию, должен быть в буквальном смысле отстроен — воздвигнут, «наставлен» (opbygge) — заново, поэтому такие речи и называются как правило наставительными (opbyggelig). Отсюда ясно, что оба определения — «религиозное» и «наставительное» — шире по своему значению, чем определение «христианское». Христианская религиозность интересует Киркегора как исторически конкретная форма ответа на вопрос: «Что значит быть человеком?». Способ его бытия таков, что указывает на конститутивное значение идеи вечности для экзистенции. Однако в различные эпохи, эпохи экзистенции, связь конечного экзистирования и вечности осмыслялась по-разному: язычество (древнегреческая культура) основывалось на одной парадигме отношения между ними, христианство — на другой. Но и в том и в другом случае, как подчеркивает Киркегор, речь шла о необходимости понять самого себя в экзистенции[8]. Поэтому, обращаясь к христианству, Киркегор видит в нем не учение, а экзистенциальное сообщение: стать христианином — значит усвоить таковое как свою задачу. Искусство существования, примеры которого он находит уже в античности, могло произрасти только на почве заботы о самом себе перед лицом вечности — иными словами, оно предполагало страсть, т. е. страстную заинтересованность и решимость, направлявшие движение экзистенции. В этом смысле христианство приковывает внимание Киркегора как такое экзистенциальное сообщение и, соответственно, такая эпоха экзистенции, когда страсть достигает своего экстремула. Тотальная дискредитация спекулятивной философии — как лейтмотив Послесловия — проводится Киркегором единственно в аспекте отношения между спекуляцией и христианством. Спекулятивное XIX столетие разоблачается Киркегором как эпоха симуляции, или симулированного решения, особая безнравственность которой заключается в том, что бытие христианином становится теперь чем-то само собой разумеющимся, а истине христианства определяется место в системе, что означает: «понято, можно идти дальше». Такое обращение с христианством имеет, по убеждению Киркегора, катастрофические последствия для человеческого существования, ибо «дальше», которое здесь предлагается, связано с прогрессирующим забвением субъективного измерения истины, т. е. истины как заинтересованности в собственной действительности. Какова же задача субъективного мыслителя в этих новых исторических условиях? Необходимо, говорит Киркегор, затруднить становление христианином и показать путь назад от спекуляции и системы к бытию христианином — именно этой задаче и посвящено Послесловие.
Работа была опубликована 28 февраля 1846 года. В качестве псевдонима Киркегор использовал имя монаха Йоханнеса Климакуса (Johannes Climacus (579-649)), известного как автор книги κλιμαξ του παραδείσου — Лестница в небо, — где в 30 главах («ступенях») описывается, каких пороков должен избежать монах и каких добродетелей достичь, дабы обрести жизнь вечную. Под этим же псевдонимом была опубликована и вышедшая немногим ранее (13 июня 1844) работа Философские крохи. Она уже содержала намек на возможность продолжения, которое первоначально виделось Киркегору как простое «облачение в исторический костюм» (т. е. «костюм» христианства) изложенной в Крохах проблемы. Однако в итоге так называемое «послесловие» вылилось в новую попытку фундаментального осмысления отношения индивидуума к христианству как главной субъективной проблемы XIX столетия. Как результат — постскриптум более чем в 5 раз превзошел исходное послание: ну кто, скажите, станет серьезно относиться к такому несерьезному автору! Эту «несерьезность», нашедшую глубокое экзистенциальное обоснование в концепциях иронии и юмора, Киркегор «берег и лелеял» как еще один элемент пробуждения и не преминул ее выказать в отношении Крох, а потом и Послесловия, уже тогда, когда совсем не наукообразно называл эти сочинения пьесами. Сначала даже предполагалось, что первая из работ будет называться Философская пьеса С. Киркегора № 1, открывая тем самым серию философских пьес, но Киркегор отказался от этого плана и изменил название, а также автора работы, вписав себя лишь в качестве издателя, — таким образом, сочинение под названием Философские крохи, или Чуточку философии было первой работой, представленной публике подобным манером. Читая Послесловие, вы поймете оправданность такого определения жанра этой работы (пьеса) не только потому, что она уже на титуле охарактеризована как «мимическая», но и в силу того разноголосия, в которое вам предстоит окунуться, следуя за легкой на подъем, танцующей и фехтующей мыслью «юмористически экспериментирующего психолога» Йоханнеса Климакуса, каждое новое па которого дает возможность услышать какую-то новую точку зрения по интересующему его вопросу.
Отмеченная выше «несерьезность» Киркегора проистекала в итоге из одного парадоксального факта его писательской деятельности, который мы уже дважды фиксировали ранее, но не вникали в значение, придаваемое ему самим Киркегором: «Я, автор, всегда являюсь некоторым образом дураком. Я делаю некую вещь, значение которой понимаю только потом. Я убеждаюсь в этом снова и снова. Именно поэтому я не могу быть серьезным в тривиальном смысле этого слова... ибо я понимаю, что я ничто. Мне помогает некая бесконечная сила, не иначе: если я взираю на нее, то я поклоняюсь — и это тогда уже серьезно; если же я взираю на самого себя, то я почти смеюсь, что я, жалкое отребье и т. д., обрел, как это может показаться, такое значение. Я не могу сделать себя всецело понятным для других, ибо они безоговорочно возводят мою продукцию ко мне. Но внутри себя я понимаю истинную взаимосвязь, и момент изменения[9] выступает как шутка — шутка, которой невозможно избежать. Однако, это — божественная шутка, ибо именно то, что я смеюсь над самим собой в моей ничтожности, является опять же выражением поклонения... Я беру ручку, безоглядно вверяю себя Богу, выказываю усердие и т. д., короче, по мере жалких человеческих сил делаю все настолько хорошо, насколько могу. Перо быстро движется по бумаге. У меня полное впечатление, что все, что я произвожу, — мое. А затем... некоторое время спустя я впервые понимаю произведенное в глубочайшем смысле, и я вижу, что мне была оказана помощь».[10]
Теперь важно соотнести эту помощь с той поддержкой, которая потребовалась от самого автора для осуществления своей терапевтическо-писательской деятельности: это было экзистенциальное сообщение посредством децентрирования личности автора, которого, подчеркнем, не следует смешивать с индивидуумом в эмпирическом смысле, но нужно понимать в строгом смысле как Единичного, т. е. как бытие, определяемое конкретностью своего экзистирования. Как показал Киркегор, такая стратегия письма как экзистирования востребована тогда, когда мыслитель работает с субъективным измерением истины, т. е. обращается к читателю по поводу одного-единственного вопроса — умения быть Единичным. Сама постановка вопроса исключает здесь возможность апелляции к некоему всеобщему знанию, исключая тем самым и существование «научных авторитетов» в данной области. Послесловие потому и названо «ненаучным», что «...в искусстве экзистирования не может быть никакого учителя в прямом смысле этого слова... В том что касается экзистирования для всех экзистирующих, есть лишь один учитель — сама экзистенция»[11] Поэтому Киркегор и называет свой метод методом непрямого, или косвенного, сообшения. Он не учитель, а, скорее — соученик, и его инициатива по пробуждению и наставлению должна пониматься как элемент соучастия, вместе со своими современниками, в одной эпохе. Все это заставляет взглянуть иначе на соотношение объективного и субъективного. «Люди полагают, — пишет Киркегор, — что объективность выше субъективности, — все наоборот. Финальное — это объективность, которая имеет место в отвечающей субъективности. Система была бы чем-то нечеловеческим, чему никакой человек как auctor и exsecutor не мог бы отвечать»[12].
В силу странной особенности своей писательской деятельности, о которой поведал в дневниках Киркегор, наверняка осталось нечто, что постфактум еще должно быть постигнуто в своем глубочайшем смысле, ибо смерть не дала ему для этого отсрочки. При чтении Послесловия, где красной нитью проходит защита христианства, от вас не должно ускользнуть, что, согласно Киркегору, восстановление и размах экзистенции возможны и в другие эпохи. Если мы взглянем на эту субъективную проблему с точки зрения нашего времени, то помимо оснований для собственной критической саморефлексии мы обнаружим, что авторская стратегия Киркегора и его субъективизация объективного в практике экзистенциального со-общения инициируют другую эпоху — эпоху, где местом страсти и решения выступает наше inter-esse. И это привилегия нашего времени (а не только Бога, как думал Киркегор) — понять его слово как такую инициативу.
Т. В. Щитцова
