Ради формы и порядка я признаю здесь нечто, что едва ли вызовет у кого-то реальный интерес — вряд ли кто-то хочет знать, что это я, как говорят, являюсь автором всех этих работ: Или — или (Viktor Eremita), Копенгаген, февраль 1843; Страх и трепет (Johannes de silentio), 1843; Повторение (Constantin Constantius), 1843; О понятии страха (Vigilius Haufniensis), 1844; Предисловия (Nicolas Notabene), 1844; Философские крохи (Johannes Climacus), 1844; Стадии на жизненном пути (Hilarius Bogbinder: William Afham, асессор, Frater Tacitumus), 1845; Заключительное ненаучное послесловие к философским крохам (Johannes Climacus), 1846; статьи в Fædrelandet № 1168, 1843 (Viktor Eremita); двух статей в Fædrelandet, январь 1846 (Frater Tacitumus).

Моя псевдонимность, или многоименность, имеет не случайное основание в моей личности (и, конечно, не связана со страхом перед наказанием — насколько мне известно, ничего противозаконного я не совершал, да и издатель, а также цензор qua важный чиновник одновременно с выходом книги всегда были официально уведомлены о том, кто являлся писателем), а сущностное основание в самой продукции, которая ради отклика, ради психологически варьирующихся индивидуальных отличий поэтически требовала безоглядности в добре и зле, подавленности и шаловливости, отчаянии и самоуверенности, страдании и радости и т. д. — безоглядности, которая в идеальном плане ограничена лишь психологической последовательностью и которую в нравственном ограничении действительности не смеет или не может позволить себе ни одна фактическая действительная личность. В таком случае написанное является, конечно, моим, но лишь постольку, поскольку я вложил в уста продуцирующей поэтически-действительной индивидуальности ее воззрение на жизнь, сделав слышимым ее отклик. Ибо мое отношение даже более маргинальное, чем отношение поэта, который сочиняет [509] персонажей и сам все-таки в предисловии является автором. Я же как раз имперсонально, или персонально в третьем лице, являюсь суфлером, который поэтически[510] произвел авторов, чьи предисловия являются опять-таки их продукцией, да-да, и чьи имена тоже являются таковой. Таким образом, в псевдонимных книгах нет ни слова обо мне самом; только в качестве третьего лица у меня есть мнение о них, только в качестве читателя у меня есть знание об их значении, у меня нет к ним даже самого отдаленного приватного отношения, что и невозможно в случае с дважды отрефлексированным сообщением. Одно единственное слово обо мне лично от моего собственного имени было бы высокомерным самозабвением, которое, если смотреть диалектически, одним этим единственным словом стало бы повинно в том, что псевдонимы были бы по существу уничтожены. В Или — или я являюсь издателем Виктором Эремитой в такой же малой степени, в какой я являюсь соблазнителем или асессором, именно в такой же малой степени; Виктор Эремита — это поэтически-действительный субъективный мыслитель, каким его снова и находят в Iп vino veritas. В Страхе и трепете я в столь же малой степени являюсь Йоханнесом de silentio, в какой и рыцарем веры, которого тот представляет, именно в столь же малой степени, и, опять-таки, в столь же малой степени являюсь автором предисловия к книге, каковое представляет собой индивидуальный отклик поэтически-действительного субъективного мыслителя. В истории страдания (Виновен? — Невиновен?) [511] я в столь же малой степени являюсь Quidam ’ом эксперимента, в какой и экспериментатором, именно в столь же малой степени, поскольку экспериментатор — это поэтически-действительный субъективный мыслитель, и то, что предлагается в качестве эксперимента, — это его, психологически последовательная, продукция. Я, таким образом, являюсь чем-то безразличным, т. е.: что и как я есть, это безразлично, именно потому, что вопрос о том, безразлично ли также глубоко внутри для меня самого, что и как я есть, так вот этот вопрос не имеет опять же абсолютно никакого касательства к этой продукции. Поэтому тот факт, что диалектически не редуплицированное предприятие может счастливым образом обретать для кого-то значение в прекрасном согласии с предприятием выдающегося человека, здесь, в отношении к совершенно безразличному приемному отцу, возможно, примечательной продукции, был бы лишь помехой. Мое факсимиле, мой портрет и т. д. — все это, равно как и вопрос о том, хожу ли я в шляпе или картузе, могло бы стать предметом внимания лишь для тех, для кого безразличное стало важным, — вероятно, в качестве возмещения за то, что важное стало для них безразличным. В юридическом и литературном плане ответственность лежит на мне[512], но в легком диалектическом понимании я тот, кто вызвал слышимость поэтической продукции в мире действительности, которая, естественно, не может вступать в отношения с поэтически-действительными авторами, и потому в юридическом и литературном плане с полным правом и совершенно последовательно держится за меня. Я говорю в юридическом и литературном плане, так как любое поэтическое произведение сделалось бы ео ipso невозможным или же бессмысленным и невыносимым, если бы отклик был собственным словом продуцирующего (в прямом понимании). Отсюда мое пожелание, моя просьба: если кому-то придет в голову процитировать отдельное выражение из какой-либо книги, то пусть он сослужит мне службу и процитирует имя соответствующего псевдонимного автора, а не мое, т. е. поделит между нами так, что выражение по-женски будет принадлежать псевдониму, а ответственность — по-граждански мне. Я с самого начала очень хорошо понимал и понимаю, что моя личная действительность является чем-то стесняющим, чем-то таким, что псевдонимы патетически-своевольно должны были бы желать устранить, и чем раньше, тем лучше, или сделать как можно более незначительным, и все же, будучи иронически-внимательными, они должны были бы, в свою очередь, желать иметь ее при себе в качестве отталкивающего противостояния. Ибо мое положение — это особое единство, складывающееся из того, чтобы быть секретарем и, довольно иронически, диалектически редуплицированным писателем писателя или писателей. Поэтому, если до сих пор, видимо, каждый, кто вообще занимался этими вещами, безоговорочно считал меня автором псевдонимных книг, то теперь, после того как появилось это объяснение, оно, вероятно, в первое мгновение будет производить странное впечатление: что я, который должен знать это все-таки лучше всех, являюсь единственным, кто лишь с большими сомнениями и весьма двусмысленно считает самого себя автором, — поскольку я здесь неподлинный автор, зато я, напр., доподлинно и прямо являюсь автором наставительных речей[513] и каждого слова, которое там содержится. Поэтически созданный автор имеет свое определенное воззрение на жизнь и свое ответное слово, которое в таком понимании могло бы, по всей вероятности, быть значимым, остроумным, будоражащим, но в устах определенного фактического отдельного человека звучало бы, возможно, странно, смешно, отвратительно. Поэтому если кто-либо, будучи незнаком с образованным обхождением отдаляющей идеальности, вследствие ошибочной назойливости по отношению к моей фактической персоне исказил для себя впечатление от псевдонимных книг, одурачил сам себя, действительно одурачил сам себя, взяв тягаться с моей персональной действительностью, вместо того чтобы танцевать с дважды отрефлексированной легкой идеальностью поэтически-действительного автора, если он, будучи паралогически[514] навязчивым, обманул самого себя, бессмысленно выудив мою приватную единичность из неуловимой диалектической двойственности качественных противоположностей, то это воистину не моя вина, потому что я, как раз из приличия и в интересах чистоты отношения, со своей стороны сделал все, что смог, чтобы помешать тому, чего с самого начала и, делая все возможное, Бог знает, в чьих интересах, добивалась любопытствующая часть читательского мира.

Данная возможность, кажется, призывает, да почти требует открытого и прямого выражения даже от упорствующего: что ж, тогда я хочу использовать ее для этой цели, но не как автор, ибо я им все-таки не являюсь, а как тот, кто работал над тем, чтобы псевдонимы могли стать авторами. Прежде всего, я хочу поблагодарить провидение, которое разнообразными способами покровительствовало моему стремлению, 4 ¼ года напролет, без единого перерыва, помогая сохранять рабочий тонус, и позволило мне намного больше, чем я когда-либо ожидал, если я смею воистину свидетельствовать сам перед собой, что изо всех сил вкладывал в это свою жизнь; больше, чем я, по меньшей мере, ожидал, даже если достигнутое кажется другим какой-то пространной безделушкой. Неся в себе эту внутреннюю благодарность провидению, я не нахожу ничего обескураживающего в том, что обо мне нельзя сказать, что я исполнил нечто или, что менее безразлично, достиг чего-то во внешнем мире; ироническим образом я нахожу это в порядке вещей — согласно продукции и моему двусмысленному авторству, — что гонорар был, по меньшей мере, довольно сократовским[515]. — Затем я хочу, испросив сперва, как и положено, извинения и позволения на тот случай, если кому-то покажется неподобающим, что я говорю такое (хотя он сам, вероятно, нашел бы неподобающим, если бы я это опустил), — так вот, я хочу с благодарностью вспомнить своего умершего отца, человека, которому я обязан больше всего, и в отношении работы тоже. — Я отделяюсь от псевдонимов с хорошими, но полными сомнений пожеланиями в отношении их будущей судьбы: чтобы таковая, если она должна быть для них благоприятной, была именно такой, какую они могли бы сами себе пожелать; я ведь знаю их из доверительного общения, я знаю, что они не могли бы ожидать или пожелать себе много читателей: хорошо, если бы им посчастливилось найти хотя бы несколько отдельных читателей, которые были бы желанны. — У моего читателя, если я смею говорить о таковом, я хотел бы мимоходом испросить для себя забывчивой памяти, знака того, что помнит он именно меня, потому что помнит меня как того, кто не имеет касательства к книгам, как этого требует положение вещей, и, соответственно, хотел бы выказать свою искреннюю признательность за это, сейчас, в мгновение расставания, когда я, впрочем, сердечно благодарю каждого, кто хранил молчание, однако, с особо глубоким почтением — фирму Kts... за то, что говорила.

В той мере, в какой псевдонимы каким-либо образом должны были бы обидеть какого-нибудь достойного уважения человека или даже кого-то из тех, кем я сам восхищаюсь, в той мере, в какой псевдонимы каким-либо образом должны были бы потревожить или поставить под сомнение нечто действительно хорошее в имеющемся порядке вещей, нет человека, который бы больше меня (я ведь все-таки несу ответственность за использование приложенного здесь пера) желал принести свои извинения. То, что я знаю в отношении псевдонимов, естественно, не дает мне права ни на какое высказывание, но и ни на какое сомнение насчет их санкции, потому что их значение (каким бы в действительности оно ни оказалось), безусловно, состоит не в том, чтобы внести какое-то новое предложение, сделать какое-то неслыханное открытие или основать новую партию и вознамериться пойти дальше, а именно в противоположном: в том, чтобы не иметь никакого значения, в том, чтобы на расстоянии, каковым является дистанция двойной рефлексии, читать изначальный манускрипт индивидуальных человеческих экзистенциальных отношений, древний, знакомый и переданный от отцов, прочитывать его соло[516], снова и снова, и по возможности все более внутренним образом.

И только бы никакой полуопытный матрос[517] не приложил к этой работе своей диалектической руки, а оставил бы ее такой, как она есть.

Копенгаген, февраль 1846

С. Киркегор