Вопрос о вечном блаженстве индивидуума решается во времени благодаря отношению к чему-то историческому, что к тому же еще исторично таким образом, что в его состав включено нечто, что по самой своей сути не может стать историческим и, следовательно, должно стать таковым в силу абсурда

Эта проблема является патетически-диалектической. Патетическое заключено в первой части, так как патетическое отношение к вечному блаженству кульминирует в страсти человека. Диалектическое заключено во второй части, и трудность состоит как раз в том, что проблема составлена указанным образом. Любить — это непосредственный пафос, относиться к вечному блаженству — это непосредственный пафос в сфере рефлексии; диалектическое заключается в том, что вечное блаженство — принимая, что индивидуум относится к нему патетически правильно, — само делается диалектическим при ближайших определениях, что опять же действует как стимул к тому, чтобы довести страсть до крайности. Если человек, экзистируя, выражает и долгое время выражал, что он оставляет и оставлял все, для того чтобы относиться к абсолютному телосу, то получается, что есть определенные условия, содействующие тому, чтобы довести страсть до максимально возможного напряжения. Уже для относительного пафоса диалектическое все равно что масло для огня — оно многократно увеличивает его внутренний объем и интенсивно разжигает страсть. Однако, поскольку люди забыли, что значит экзистировать sensu eminenti и чаще всего отводят патетическое фантазии и чувству, позволяя диалектическому подвергнуть их снятию, вместо того чтобы объединить в экзистенциальной одновременности, патетическое утратило доверие в нашем философском девятнадцатом столетии, и диалектическое стало бесстрастным, в результате чего, конечно, и стало столь легко и привычно мыслить противоречия, ибо страсть — это как раз то, что вносит напряжение в противоречие: если она устранена, противоречие — это pleasantry, bonmot [370]. Экзистенциальная проблема является, напротив, патетически-диалектической, изложенная здесь проблема требует экзистенциальной внутренности для того, чтобы постичь патетическое, мышления-страсти — чтобы постичь диалектическую трудность, и сосредоточенной страсти, поскольку в этом следует экзистировать.

Чтобы прояснить проблему, я буду рассматривать сначала патетическое и затем диалектическое, но прошу читателя постоянно помнить, что трудность в итоге заключается в том, чтобы совместить эти два момента: что экзистирующий, который в абсолютной страсти посредством своей экзистенции патетически выражает свое патетическое отношение к вечному блаженству, теперь должен связать себя с диалектическим решением. В той же мере, в какой он патетически напряжен в отношении к своему вечному блаженству, в такой же мере должен он по-сократовски опасаться оказаться в заблуждении. Поэтому напряжение здесь максимально возможное, тем более что так легко обмануться, поскольку нет ничего внешнего, на что можно было бы ориентироваться. В случае с любовью индивидуум имеет все-таки дело с другим человеком, может слышать его «Да» или его «Нет», в случае с любым вдохновляющим предприятием индивидуум также имеет нечто внешнее, но в отношении к вечному блаженству индивидуум имеет дело только с самим собой во внутренности. Это выражение[371] он получает даром в родном языке, мало-помалу он довольно скоро обучается «отбарабанивать» его; с внешней точки зрения представление о вечном блаженстве не приносит индивидууму никакой пользы, потому что оно имеет место только тогда, когда он научился пренебрегать внешним и позабыл земное понимание того, что такое полезно; с внешней точки зрения ему не вредит, что у него отсутствует это представление, он вполне и без него может стать «мужем, отцом и лучшим стрелком», и если он страстно желает чего-то в этом роде, то такое представление будет ему только мешать. Сущностный экзистенциальный пафос по отношению к вечному блаженству покупается такой дорогой ценой, что в рамках конечного понимания такая покупка должна прямо рассматриваться как безумие, что довольно часто находит самое разное выражение: что вечное блаженство — это бумага, чей курс более не котируется в спекулятивном девятнадцатом столетии, в крайнем случае почтенные душепопечители могут использовать такую облигацию для того, чтобы одурачивать крестьян. Обмануться так легко — конечная понятливость должна быть прямо-таки горда тем, что не дала вовлечь себя в такое предприятие. А посему это так глупо — если только чья-то жизнь не является диалектической а lа апостол — успокаивать людей в деле их блаженства, когда максимум, что один человек в состоянии сделать для другого в отношении того, что касается только его одного, — это лишить его покоя.