Дальнейшие традиции твердо установившегося русского лейбницианства, почти всегда связанного с точной наукой и свободного от неглубокого и, в сущности, малоинтересного оптимизма самого Лейбница, приводят к крупнейшему математику и очень заметному философу — профессору Московского университета Николаю Васильевичу Бугаеву (1837-1904). Этот ученый философ, почетный член Московского психологического общества, хотя никогда не вступал в полемику с позитивистами и материалистами, но по сей день остался у них как бельмо в глазу. Никакие заслуги в области чистой науки не могли спасти его от грубой и недостойной дисквалификации как со стороны позитивистов, так и особенно со стороны советских марксистов (см. «Сов<етскую> энцикл<опедию>»). С самых малых лет он проявлял исключительную общую одаренность и отличался не только в математике, где он был «вундеркиндом». В 1859 г. окончил Моск<овский> унив<ерситет> по физ<ико>-мат<ематическому> факультету, учился также и в Николаевской инженерной академии, прославленной именем учившегося там Достоевского. В 1863 г. Н. В. Бугаев защитил магистерскую диссертацию на тему «Сходимость бесконечных рядов по их внешнему виду», а в 1866 г. докторскую дис<сертацию> на тему «Числовые тождества, находящиеся в связи со свойствами символа E». Он был в одинаковой степени отличным творцом, чрезвычайно плодовитым ученым и превосходным педагогом — вся Россия была наполнена его учениками, среди которых было много блестящих ученых, ибо математика есть наука, где русский гений развернулся с особенной яркостью, дойдя до высот Ньютона в лице, напр<имер>, Лобачевского. Язык его сочинений и лекционных выступлений точен, литературен и ярок — он вообще был одним из лучших математических и научно-философских писателей в России. Литературный талант и общую одаренность от него унаследовал его сын, один из лучших представителей русского Ренессанса и символизма и его философских истолкователей Борис Ник<олаевич> Бугаев (псевд<оним> Андрей Белый). Общая одаренность отца и сына бьют ключом, а сам математик, сверх того, был еще ученым-энциклопедистом. В математике Н. В. Бугаев намного предвосхитил труды <...>[854]и др. Большая часть открытий Н. В. Бугаева относится к теории прерывных функций (с которыми он своеобразно связал теорию чисел) и к анализу. Это очень характерная особенность и для его общефилософских взглядов, свободно и творчески продолжавших лейбницевские традиции. Подобно своему славному предшественнику, он органически связал математику с идеалистической философией. Н. В. Бугаев считал, что чистая математика распадается на два равноправных и несводимых друг к другу отдела: наанализилитеорию непрерывных функцийи натеорию прерывных функций, представляющую в сущности теорию чисел. Эти отделы равноправны и соответствуют друг другу. Неопределенный анализ и теория форм, так наз<ываемая> теория чисел, соответствуют алгебре прерывных функций. В исследовании «Учение о числовых производных» и ряде других трудов Н. В. Бугаев в первый раз в истории математики систематически и с должной полнотой дает методологию исследования прерывных функций и блестяще применяет ее. Он изучил, исходя из добытых результатов, некоторые приложения эллиптических функций к теории чисел. Попутно он доказал недоказанные теоремы Лиувилля[855](<Liouville>) и открыл ряд теорем, доказанных с помощью теории чисел в его обработке. Этот же метод применен им и в геометрии в сочинении «Геометрия прерывных величин», а также и в другом под заглавием «Прерывная геометрия». Эта новая теория чисел с положенным в ее основание прерывным анализом получила наименованиеаритмологии. Эта новая математическая наука, основанная Бугаевым, она-то и легла в основание также и новой монадологии. Сначала сам Бугаев был позитивистом в духе своей эпохи. Но потом сделанные им математические открытия и философские размышления над ними совершенно преобразовали это миросозерцание в духе лейбницианского спиритуалистического плюрализма с пифагорейским оттенком. Таким образом, миросозерцание Н. В. Бугаева есть основанная на философии математики монадология. Еще в бытность свою позитивистом проблемы этики и свободы воли не давали уснуть его мысли, и в конце концов, под двойным нажимом, как со стороны философии математики, так и со стороны этической проблематики, Н. В. Бугаев оставил позитивизм как миросозерцание научно неудовлетворительное и духовно пустое, не могущее справиться с проблемой свободы воли. Кризис этот, пережитый великим ученым, относится к восьмидесятым годам XIX в. и отмечен напечатанием статьи «К вопросу о свободе воли» (Труды Моск<овского> псих<ологического> общ<ества>. Вып. III. <Москва,> 1889). В этом труде Бугаев уже является монадологическим идеалистом. Монадология Н. В. Бугаева гораздо ближе кперсонализму, чем монадология Лейбница.

<Если> есть монада первого порядка, то составляющая человека клеточка будет монадой второго порядка, составляющая клеточку молекула будет монадой второго порядка, составляющий молекулу атом будет монадой третьего порядка, и т. д. Словом, принцип порядкового распределения монад есть принцип иерархический. Этоиерархическийпринцип, последовательно проводимый, дает то, что можно было бы назвать своего рода «органическим миросозерцанием», ибо, по Бугаеву, народ и государство дают по отношению к людям, из которых они состоят, уже монаду первого и высшего порядка. Однако на подобных образах и вообще на иерархии монад Бугаев не настаивает, придавая им символическое, даже скорее аллегорическое значение. Для него слишком дорог принцип свободы, чтобы он мог настаивать на принципе органической иерархии.

Монады бывают простые и сложные. Несколько простых монад могут составить монаду сложную, качественно однородную с составляющими ее простыми монадами. Монады разных порядков обладают этим свойством, и составленные из них сложные монады не изменяют порядкового соотношения. Напр<имер>, отдельный человек и семья остаются монадами первого порядка, несмотря на то что семья состоит из отдельных людей (Бугаев, цит. соч., с. 31). Количество сложных монад бесконечно превосходит количество простых монад, и это по причине возможности самых разнообразных сочетаний между ними. Таким образом, различия в мире монад суть качественные — в порядке монад и количественные — в их сочетаниях. Это вполне оригинальная сторона монадологической метафизики Бугаева, как на это в свое время указал известный философ-лейбницианец Л. М. Лопатин.

В проблеме взаимоотношений монад Бугаев устанавливает два закона: закон монадологическойкосности (инерции)и закон монадологическойсолидарности(Буг<аев>, цит. соч., с. 34). Сущность закона монадологической косности состоит в том, что монада не может в силу собственной активности и в отношении к другим монадам изменить свое психическое содержание. Монада совершенствуется во взаимоотношениях с другими монадами, не будучи в состоянии делать этого вне этих отношений. Закон монадологической солидарности дает возможность, действуя одной монадой на другую, в то же самое время изменять и свое психическое содержание. Таким образом, оба эти закона составляют одно целое.

Развитие или эволюция монады, по Бугаеву, есть ее живой рост, органически духовное и свободное самораскрытие, ибо, согласно определению Бугаева, «монада есть живая единица, живой элемент. Он есть самостоятельный и самодеятельный индивидуум» (Н. В. Бугаев.Основные начала эволюционной монадологии // Вопросы философии и психологии. Кн. 17. 1893. С. 27). Таким образом, монада есть самопричинная единица, не получающая механических экстенсивных стимулов, она есть бытие для себя. Монада есть величина постоянная и во всех своих изменениях остающаяся равной себе, неизменной, т. е. она и есть субстанция. Перечисляя все свойства монады, Бугаев дает законченное определение субстанции: она — живая единица — целая, неделимая, единая, неизменяемая («Осн<овные> начала эволюционной монадологии», там же). Монадаживаи обладает основным для жизни психическим содержанием — «для себя». Монада определяется постоянством, метафизической устойчивостью, и именно этокачествои делает ееединицей. Кратко говоря, монада есть «целое, неделимое, единое, неизменное и себе равное начало при всех возможных отношениях к другим монадам и к себе самой»(Бугаев.Основные начала эволюционной монадологии // Вопр<осы> фил<ософии> и псих<ологии>. 1893. Кн. 17. С. 27). Жизнь связана с изменением, но не всякое изменение есть жизнь, ибо существует закон жизненных изменений, существует, так ск<азать>, «закон жизни», определяющийпорядокипутьжизненных изменений, он же, этот жизненный порядок и путь жизни, связан с целесообразностью, жизнь телеологична и конкретна в своих изменениях.Порядок, конкретность, путь и целесообразность, характеризующие жизнь, суть свойства монады (Бугаев, там же, с. 28). Это и естьпсихизм монады, необходимо связанный с ее целостностью и внутриположной целесообразностью (энтелехийностью). Эта внутриположная оценка, вернее, самооценка входит тоже, по Бугаеву, в число интегральных признаков монадологического психизма, означая, в сущности, сознательную автономию монады, этого живого элемента или живой единицы бытия. Монады необходимо разнообразны, иразнообразие монадтоже составляет их характерный признак. Договаривая мысль Бугаева, можно сказать, что тайна математической единицы связана с категориальностью монады.

Разнообразие монад связано с ихпорядком. Бывают монады первого, второго, третьего, четвертого и т. д. порядков. <...>[856]Следующий и еще более важный закон метафизики монад, по Бугаеву, есть то, что можно было бы назватьзаконом монадологической памяти. Монада, будучи центром психизма, накопляет свое прошлое, равно как и прошлое своего комплекса. Этот закон можно назватьзаконом сохранения времени или законом сохранения прошлого. Прошлое не исчезает, но накопляется. Поэтому законы сохранения вещества и энергии можно рассматривать как частные случаи этого всеобщего закона монадологической памяти. Это очень важное, чреватое будущим научно-философское обобщение, очень характерное для русской философствующей точной науки. Его существенно антиматериалистический и антипозитивистический, родственный строю мыслей Бергсона характер, естественно, должен был тоже вызвать глубокую вражду или же просто тупое непонимание среди позитивистов и материалистов. Закон накопления или сохранения времени приводит к тому следствию, что в монадах психическое содержание и потенциальная энергия не только не растрачивается,но постоянно нарастает и увеличивается. Это есть закон,обратный закону энтропии и рассеяния энергии. Из него вытекает огромной важности этико-пневматическое последствие:императив самосовершенствования и взаимосовершенствования. В силу этого императива между монадами сложными возникает борьба за стремление к осуществлению абстрактных или конкретных идеалов (Бугаев, цит. соч., с. 36-37). В связи с этим сама жизнь монады, ее психическая динамика оказываются подчиненными телеологическому стремлению к саморазвитию и к всеобщему благу во взаимоотношениях монад высших порядков, которое надо именоватьлюбовью, где сочетается и взаимообуславливается стремление к своему и чужому совершенству. Таким образом, оригинальное и возвышенное определение любви, по Бугаеву, будет следующее:любовь есть взаимное стремление к высшему совершенству и высшему благу. В связи с этим другою оригинальною чертою монадологии Бугаева будет то, что в нейвсеединство(неотторжимый от монадологии неоплатонический принцип)не дано, но задано. Всеединство как конечная и высшая цель деятельности монад есть снятие различия между монадою и миром, т. е. совокупностью всех монад. Достигшая этого монада становится над миром, как достигшая бесконечного совершенства (Буг<аев>, цит. соч., <с.> 38).

От Лейбница Бугаев унаследовал стремление к примирению созерцаний и считал, <что> в его аспекте монадологии примиряются науки физические, науки исторические, дух и материя, пантеизм и персонализм («индивидуализм», который он терминологически смешивает с персонализмом), свобода и необходимость. Дух и материя с точки зрения бугаевской монадологии есть две различные стороны во взаимоотношении монад между собою, — в терминах внешних отношений и изменений, т. е. в терминах времени и пространства, и в терминах внутренних отношений и изменений, т. е. в терминах психизма — ощущений, чувств и проч. В плане отношений первого порядка монада предстоит другой монаде с атрибутами материи, в плане отношений второго порядка — с атрибутами духа. Таким образом, материя и дух — это только как бы аспекты взаимоотношений монад и вывод из этих взаимоотношений. Монада в терминах протяжения, движения и в качестве центра сил или «вихрей» (ср<авните у> Декарта), устанавливающих движение среды, есть атом; монада в терминах, делающих ее центром ощущений, чувств, побуждений к бытию и благу, есть дух или воля (Буг<аев>, цит. соч., <с.> 39-40). Здесь следует отметить очень характерный для Бугаева монадологический волюнтаризм, связанный вообще со стремлением снять проблему различия детерминизма и индетерминизма. В связи с этим динамическим волюнтаризмом и эволюционизмом Бугаев развивает очень оригинальную точку зрения на происхождение законов физических и духовных из факта взаимообщения монад. Самой простой формой законов Бугаев считает физические законы или законы природы, Это как бы первоначальные «привычки» монад, первоначальные формы их общения и общежития. Они, эти первоначальные формы общения монад, отличаются наибольшим постоянством, ибо выработались раньше и действуют дольше других высших форм. Таким образом,Бугаев является автором оригинального учения об эволюционном происхождении законов природы.Это апогей торжества эволюционного метода, но как раз в том пункте, где бы этого совсем не хотелось эволюционистам, идолопоклоннически и некритически относящимся к законам природы, которые, по их мнению, «управляют», подобно отрицаемому ими Богу, эволюцией, но ни в коем случае не «становятся» и не «эволюционируют» сами. Здесь Бугаев задел самое больное и самое слабое место позитивистов и материалистов, и притом их же собственным оружием.

Все идущее извне, все, что вырабатывается постоянной жизнью монад и выявляется как правило, обычай, привычка и, в конце концов, как закономерность, приводит <к> необходимости, к детерминированности в отношении монад. Наоборот, идущая изнутри активность, свободная от привычек и навыков, вырабатываемых совместным сосуществованием монад, все зависящее от высших целей, все это носит характер случайности и произвола, индетерминированности. Таким образом, Бугаев ставит проблему генезиса свободы. Этотгенезис принципов свободы и необходимостиесть тоже оригинальная черта монадологии Бугаева. В сущности,свобода, по Бугаеву, есть зависимость монады от самой себя, она связана с принципоминтенсивности(Бугаев, цит. соч., <с.> 39-40).Необходимость есть зависимость от другой монады.

На основании только что изложенных положений Бугаев пытается изложить весь мировой процесс. Мировая жизнь есть непрекращающийся процесс образований и преобразований под влиянием активности простых и сложных монад, стремящихся к взаимному совершенствованию. Целью этого совершенствования являетсяподнятие содержания монады до духовного эквивалента целого мира и обратно — до преобразования мира в единую монаду. Это может и должно произойти ввиду присущего монадам по природе стремления снять различие между миром и монадою и нахождения в этом верховного блага. Мир обогащает потенции монады и экстенсивно выдвигает ее к совершенствованию, а монада, с другой стороны, стремится обогатить мир в порядке своего внутреннего развития, в порядке интенсивном. Таким образом, по Бугаеву, гармония в мире осуществляется в порядке экстенсивном, детерминированно-принудительном, и в порядке интенсивном, индетерминированном, свободном. Путем внутренней свободной деятельности монада стремится осуществить во вселенной внутреннюю гармонию и превратить ее вхудожественное целое, осуществить в ней, так сказать, артистический замысел, где целое и части вполне соответствовали бы друг другу. Взаимное сосуществование принципов экстенсивности и интенсивности приводит к связи и согласию в мире целого и частей. Согласно интересной концепции Бугаева,мир не равен самому себе, он, совершенствуясь, как бы стремится перерасти самого себя — в нем и в составляющих его монадах потенциально уже содержатся предпосылки для этого, в ступенях и во всех стадиях мирового процесса. Следовательно, и на всех ступенях происходит и преодоление хаотической спонтанности. Есть ли это преодоление свободы как принципа временного, отрицательного и подлежащего устранению? Прямого ответа на этот чрезвычайно важный вопрос Бугаев не дает. Исходя же из его замысла, ответ должен получиться двойственно-антиномический. Да, ибо на ступенях эволюции совершенствования спонтанность внешним экстенсивным путем превращается в закономерность. Нет, ибо это совершенствование есть столько же внутренняя интенсивная, а следовательно, и свободная деятельность монады. Притом же Бугаев утверждает, что спонтанность, вероятность и случайность, уменьшаясь на первоначальных элементарных ступенях и для простых форм, делаются достоянием усложненных форм социального бытия. Это, в сущности, означает, что для части свобода может исчезнуть, но зато она в усиленной форме возникает для целого. Впрочем, так как целью совершенства является включение мира в монаду и монады в мир, то свобода остается, принимая, так ск<азать>, высшие формы. Картина космической эволюции вследствие спонтанного развертывания не может быть предсказана, о ней можно иметь лишь некоторое понятие. К тому же эволюция уходит в бесконечность, и единственное, что можно сказать об этой эволюции — это именно, что она бесконечна. Кроме того, еще также можно сказать, что эта монадологическая эволюция не противоречит науке уже потому, что основывается на науке и исходит из научных данных. Однако монадологическая эволюция связана не только с данными положительного физико-математического знания, она еще удовлетворяет требованиям этики, социологии и «учений о безусловном» (очевидно, имеется в виду религия и религиозная метафизика). Лишь исходя из «учений о безусловном» можно объяснить сущность монад, их происхождение и вообще начало вещей (Бугаев, цит. соч., <с.> 42).

Антропология Бугаева ясна из предыдущего. Человек, по мысли Бугаева, есть, с одной стороны,индивидуум(явно Бугаев имеет в видуличность), с другой — он есть тоже по сущностисоциальная система монад, связанных не только органическим (психическим) единством, но также единством идеальных целей и идеальных задач. Человек есть, по Бугаеву, необходимое связующее и деятельное звено в мире существ-монад и сам состоит из таких же существ, так же, как и он, движимых задачами и целями. По замыслу Бугаева мир антропоцентричен, в каком-то смысле и человек в нем есть необходимое деятельное звено в мире существ. При этом сам человек состоит из живых элементов, тоже движимых задачами и целями. В новом аспекте здесь возникают две старых идеи — идея связи существ и двойная идея макрокосма и микрокосма. Последняя является у Бугаева в очень оригинальной форме, ибо у негочеловек одновременно микрокосм и макрокосм. Из такого положения и такой сущности человека вытекает в качестве естественного следствия его достоинство и великое назначение в космосе, в мировой системе. Можно и должно говорить, согласно Бугаеву, о конкретной воплощенности в человеческом образе великой идеи. Человек не есть случайное собрание атомов как кучи строительного материала. Человек проникнут во всех своих частях жизнью и духом, он есть осуществление некоего художественного замысла. Человек есть живой храм, в котором деятельно реализуются высшие цели и находят разрешение главные задачи мироздания (Бугаев, цит. соч., с. 14).

Весь этот творчески преображенный и наново переделанный замысел монадологии у Бугаева, так же как и у Лейбница, связан с философским замыслом о математике. У Бугаева не просто философия математики, ноновый философский замысел о математике, из которого, как из общего корня, вышла его преображенная монадология и монадологическая антропология.

Бугаев определяет математику так:«Математика есть наука, изучающая сходства и различия в области явлений количественного изменения». Из этого определения математики явствует ее фундаментальный логический и морфологический характер. Математике изначально присущ не только количественный момент, но момент качественный. Математика, так ск<азать>, транспонирует качество в количество, есть количественный аспект качества. Основная идея математики есть порядок количественного изменения. А мы уже видели, какую большую роль играет идея порядка или гармонии в общем замысле монадологической космологии Бугаева. Другой космологический замысел Бугаева — взаимообусловленность в развитии монад — связан в его философии математики с учением о функциях. Изменяющееся количество есть переменная величина. Переменные величины могут изменяться зависимо или независимо от изменения других величин. Согласно с этим изменением названные величины именуются зависимыми или независимыми переменными. Зависимые переменные называются также функциями. Широко говоря,математика есть теория функций(Бугаев. Математика и научно-философское миросозерцание // Вопросы философии и психологии. 1898. Кн. 45. С. 699). В связи с непрерывным или прерывным изменением величин функции могут быть непрерывные или прерывные. Отсюда имеющее громадное философское значение у Бугаева разделение математики на теорию прерывных и теорию непрерывных функций. Теорию непрерывных функций обычно называют математическим анализом. Теорию прерывных функций Бугаев предлагает назватьаритмологией. Неясности в научной классификации, по мнению Бугаева, отражаются неблагоприятно на всем ходе науки. Бугаев имеет в виду неполучение прав гражданства своей собственной основной классификацией математических наук (Бугаев, цит. соч., с. 699).

Теория непрерывных функций, или математический анализ, связанная с приложением идеи непрерывности, равно как и теория пределов, составляет основное содержание исчисления бесконечно малых. Это грандиозное научное здание. Но рядом с ним мало-помалу вырос иного типа и метода отдел чистой математики — это теория прерывных функций, именно учение о числах, илиаритмология, обычно именуемая «теорией чисел». Исходя из своего собственного метода, теория чисел или «аритмология» нисколько не уступает анализу бесконечно малых «по образности своего материала, по общности своих приемов, по замечательной красоте своих результатов», — утверждает Бугаев и прибавляет: «Прерывность гораздо разнообразнее непрерывности», — и, может быть, поэтому поставлена как основа классификации математических наук и как исходное понятие: «непрерывность есть прерывность, в которой изменение идет через бесконечно малые и равные промежутки» (Бугаев, цит. соч., с. 700). Сверх того, «истины аритмологии носят печать своеобразной индивидуальности, привлекают к себе своей таинственностью и поразительною красотою» (Бугаев, цит. соч., с. 701).

Однако помимо анализа и аритмологии к области математики относятся наука о протяженных количествах, или геометрия, и наука о случайных явлениях, или теория вероятности. Согласно Бугаеву, четыре наукианализ, аритмология, геометрия и теория вероятностей сутьвполне достаточные основания для выработки научно-философского миросозерцания. Оттенки в этом миросозерцании зависят от свойств тех непрерывных функций, при помощи которых формулируются законы природы, и в этих свойствах лежит главное объяснение современных взглядов на эти законы. Такое миросозерцание можно назватьаналитическим миросозерцанием(Бугаев, цит. соч., с. 702). Основное свойство аналитических функций естьнепрерывность. Сверх того, непрерывные аналитические функции, определяющие законы природы, преимущественнооднозначны, т. е. такие, где данному закону при данных обстоятельствах в природе соответствует только одно определенное явление. В связи с этим и в аналитически понимаемой природе законы обладают следующими свойствами: 1) явления непрерывны, 2) законы их постоянны и неизменны, 3) возможно понять и оценить явление в его элементарных обнаружениях, 4) возможно складывать элементарные явления в одно целое, 5) возможно точно и определенно обрисовывать явления во всех прошедших моментах времени и предсказывать его для всех будущих моментов (Бугаев, цит. соч., с. 704). К этому сводится сущность современной науки и на ней построенной научной философии. В связи с этим находится и абсолютный детерминизм и формализм.

Однако, по мнению Бугаева, такое миросозерцаниеодносторонне. Оно не принимает во внимание того, что кроме анализа существует еще аритмология и кроме непрерывных функций <есть> еще функции прерывные. Есть масса фактов, которых принципы анализа и непрерывности не могут ни формулировать, ни объяснить. Сюда, напр<имер>, относятся свойства простых тел в связи с их атомными весами. Нет простых тел всякой плотности. Каждое химическое тело есть индивидуум. Сюда же относятся и кристаллы, клетки организмов, явления сознания и проч<ие> явления, не могущие быть подведенными под принцип аналитической непрерывности, но, наоборот, вступает в свои права принцип прерывности. Последний должен быть применен там, где мы имеем дело с явлениями индивидуальности и всего с этим связанного — напр<имер> с этикой, эстетикой, с привходящим сюда принципом целесообразности и проч. «Прерывность всегда обнаруживается там, где проявляется самостоятельная индивидуальность.» «И вот аритмологическое мировоззрение показывает, что целесообразность также играет роль в мировых явлениях. Оно приводит нас к убеждению, что добро, зло, красота, справедливость, свобода не суть только порождения фантазии. Оно убеждает нас, что корни их лежат в самой сущности вещей, в самой природе мировых явлений, что они имеют не фиктивную, а реальную подкладку» (Бугаев, цит. соч., с. 709, 710, 711). Самым существенным приложением принципа прерывности является, конечно, его приложение к решению проблемысвободы воли. Бугаев в данном случае указывает на существование в аритмологии особых функций, обратных прерывным. Он их именуетфункциями произвольных величин. Они обладают свойством иметь бесчисленное множество значений для одного и того же значения независимого переменного. В качестве примера Бугаев приводит известный психофизический закон Вебера — Фехнера, как известно, выражаемый в логарифмических функциях. Выясняется, что, в то время как раздражение или физическое впечатление нарастает непрерывно, ощущение изменяется скачками. Это и значит, что ощущение есть прерывная функция раздражения (или, как говорит Бугаев, впечатления). Одному ощущению может соответствовать множество раздражений («впечатлений»;Бугаев, цит. соч., с. 712, 713). Из этого Бугаев делает, по его мнению, чрезвычайно важный вывод: к области психики неприменим детерминизм в обычном смысле этого слова. По самой сущности нашей организации, утверждает Бугаев, мы должны отвергнуть роковую необходимость в сфере наших чувств и в сфере наших поступков. Бугаев по данному вопросу всецело примыкает к другому натурфилософу и физико-математику, противнику ходячего позитивизма, к Шишкину. Этот последний утверждал, что психические процессы, исследуемые математически, вообще дают картину индетерминизма, что даже подвергает сомнению сам принцип психической причинности, который немыслим даже в случае его существования без элемента произвольности.

В сжатой и чеканной форме Бугаев изложил свое учение «О свободе воли» в специальном сборнике, выпуске «Трудов Московского психологического общества»[857], где по этому вопросу выступили также Н. Я. Грот, Л. М. Лопатин, А. А. Токарский, И. Е. Астафьев и С. С. Корсаков (Москва, 1889). Это сочинение, чрезмерно, быть может, сжатое, вышло отдельной брошюрой.

Конкретная воля обнаруживается, по мнению Бугаева, только в деятельности и вне ее не может быть ни констатирована, ни изучаема. Отсюда вывод, что условия проявления свободы и воли одни и те же. Проблема эта конкретная (теперь бы сказали «экзистенциальная») и в отвлеченной постановке приводит к недоразумениям. Конкретно и фактически человек есть автономная единица в общей системе мировых элементов, т. е. монад. Конкретные и основные проблемы права, морали, социальной педагогики связаны не <с> вопросом свободы воли, но с вопросом об автономии человека. Только в солидарности со всеми окружающими его элементами и силами человек должен самостоятельно искать внутренней гармонии высшего совершенства и разумного примирения всех антиномий, встречающихся на пути его деятельности. Из этого видно, что в связи с уже изложенными принципами монадологии Бугаева свобода человека не дана, а задана и завоевывается в солидарном взаимосовершенствовании на основании данной автономии каждого данного человека. Коротко говоря, свобода завоевывается солидарными усилиями индивидуума (личности) и коллектива.

Родственным Бугаеву по ряду вопросов, но совершенно оригинальным мыслителем является физик и математик, уже упомянутый Николай Иванович Шишкин (1840-1906). Он принадлежал к тем деятелям науки и философии, которые, не выдвигаясь на первые места, не будучи авторами больших или нашумевших сочинений, в силу огромной внутренней талантливости, высокого морально-научного «сократического» пафоса и влияния на людей своей большой и оригинальной личности, — двигают далеко вперед свою специальность и связанную с ней общую научную культуру, уровень которой они чрезвычайно повышают. Вместе с тем, они являются показателями качества научно-философской среды. И в этом отношении Шишкин есть символ высокого уровня научнотворческой интеллектуальности, которой достигла научно-философская среда в России второй половины XIX в. Создание этой среды, которую не смогли разрушить дружные усилия материалистов и позитивистов, неимоверно расплодившихся с середины XIX в., есть тоже огромная заслуга людей, подобных Шишкину. Старинного дворянского рода, питомец Петербургского университета, который он окончил в 1862 г. по физико-математическому факультету, он был захвачен всепобеждающей волной атеистического материализма и нигилизма, сошелся с кружком Семевского[858], увлекся Писаревым и в другом, еще более крайнем кружке стал делать революцию, но особых последствий это не имело. К тому же все более и более увлекаясь наукой и научно-философским миросозерцанием, он стал понемногу преодолевать в себе шестидесятнический нигилизм, для которого наука была лишь некритическим и псевдодогматическим предлогом войны с культурой и ее ценностями. Сначала занимался астрономией, потом, перебравшись в Москву, до конца дней своих был преподавателем физики и математики в разных учебных заведениях, приобретя себе широкую известность как своими огромными знаниями и строгой научностью изложения, так и непосредственным педагогическим даром, способностью увлекать молодежь к занятиям и во внешкольные часы, а главное, философски размышлять над данными точной физико-математической науки и преодолевать поверхностный материализм и позитивизм как явления антинаучные и антифилософские. Дом его был центром научного антипозитивизма. Массу <книг> читавший на всех языках, много путешествовавший по Европе и всегда бывший в курсе всех научных новинок, он особенно много возлагал надежд на начавшийся на его глазах и им пережитый кризис науки и математики и вообще точной науки. Этот кризис, как известно, приводивший в бешеную ярость нигилистических материалистов, бывших в области точной науки черными реакционерами, чрезвычайно радовал Н. И. Шишкина, видевшего в нем не только обновление науки и раскрывающиеся в ней новые необъятные горизонты, но еще и надежную панацею против материализма и позитивизма, также и против неверия.

Так же как и <у> Бугаев<а>, ум его был синтетическим, и физикоматематическая наука была для Н. И. Шишкина одно целое, связная система друг друга дополняющих частей, из которых основная, т. е. математика, по мнению Шишкина, была органически связана с важнейшими вопросами человеческого духа, миросозерцательных проблем и научной философии. Постепенно к концу жизни из него выработался мощный философский дух, для которого <большое значение имела> точная наука, особенно в ее обновляющемся виде (он особенно увлекался начинающейся в работах Генриха Герца[859]<...>[860]). В этой новой механике он верно усмотрел настоящую революцию в науке. Он также много занимался последними проблемами вещества, отношениями материи и силы, отношениями потенциальной и кинетической энергии, ролью невесомых факторов в мировой жизни мира, пределами механического объяснения физических явлений, отношениями философского детерминизма и математической закономерности явлений природы, подлинной природой пространственного фактора. Здесь ему много помогало очень хорошее знакомство с историей философии и историей науки. Среди других философских наук он стяжал себе славу первоклассного знатока в области точной математической психофизиологии. Это, собственно, и была отрасль, где он был специалистом и где точные физико-математические науки соприкасались с науками о миросозерцании, т. е. с философскими науками. Помимо этого он в связи с психофизиологией превосходно изучил литературу важнейших проблем гипнотизма и так наз<ываемого> животного магнетизма, на его глазах выраставших в мощную ветвь новой психофизиологии, начавшей свое соприкосновение с метапсихикой. Под конец жизни он также подробно изучил важнейшие отрасли и богословско-метафизической литературы, став одним из важнейших зачинателей оригинальной новейшей русской, питавшейся точными науками религиозной метафизики. Изучил он и важнейшие произведения патристики, причем особенно увлекся Оригеном. Под конец жизни его любимым религиозно-философским автором был Владимир Соловьев. Если к этому прибавить тонкое и глубокое знание сокровищ мировой русской художественной литературы (он был деятельным членом Шекспировского кружка, переводчиком и организатором сценических постановок Шекспира), то перед нами встанет вызывающий изумление и преклонение, но очень характерный для старой России человек общей синтетической культуры с умом, дисциплинированным точной наукой. Именно такой человек и требовался для борьбы с позитивизмом <и> материализмом, как правило, представленными людьми или очень односторонне образованными, или же просто людьми полуобразованными, а еще чаще совершеннейшими варварами, снижателями и погромщиками культуры. На этой почве у него сложилось постепенно и к концу жизни окончательно вырисовалось глубокое отрицание какой бы то ни было революции, и особенно революции русской. <...>[861]

Шишкин был членом Московского математического общества, членом физического отдела Общества любителей естествознания, членом Московского психологического общества, членом членом-учредителем Астрономического кружка и множества других. Количественно напечатал очень немного: сверх «Сборника геометрических задач» и ряда рецензий — три статьи в журнале «Вопросы философии и психологии». Однако, подобно И. В. Киреевскому, московскому натурфилософу удалось вместить неоценимое сокровище в небольшие по размеру труды. Они были украшением поместившего их журнала, на них воспитались такие величины, как профессора Н. Я. Грот, Н. В. Бугаев и т. д.

Он и внушил Бугаеву блестящую мысльвнутреннего преодоления позитивизмабез какого бы то ни было нападения на него извне. Такой прием был в научном отношении наиболее методологичен, философски наиболее интересен и педагогически наиболее эффективен. Н. И. Шишкин был критический позитивист и критический механист. Внутренняя критика позитивизма и механизма чрезвычайно расширила миросозерцательную базу и изнутри превратила позитивизм <в> широкийреализмс чертами очень характерногоидеал-реализма. Сокрушив методологической критикой догматический позитивизм, он превратил его в позитивизм критический, а путем опять-таки методологического расширения этого критического позитивизма он его превратил в реализм и, расширив реализм, превратил последний в идеал-реализм. На основании критической методологии позитивного знания Шишкин пришел к заключению ряда чисто метафизических проблем, как то: вопросы о первом начале и о последнем конце вещей, о внутреннем существе человеческого духа, о свободе воли, о бессмертии души и др. находятся вне методологической компетенции положительной науки, методы которой применимы лишь к феноменам физического опыта. Позитивная наука не может не игнорировать эти проблемы, к которым она постоянно приходит и возвращается на путях своего собственного исследования в своей собственной сфере.

Эти «вечные вопросы» не могут быть сняты точной математической наукой, но и не могут быть решены ею. Эти вопросы только встают в новом освещении и в новой формулировке (этот круг мыслей развит в статье «О психофизических явлениях с точки зрения механической теории». «Вопр<осы> фил<ософии> и псих<ологии»,1889-1890>, кн. I, II, III).

Синтетическая точка зрения на явления приводит Шишкина к особому комплексному взгляду на их структуру: всегда можно говорить об одних явлениях на языке других. Напр<имер>, свет можно рассматривать как вещество, как движение, как электричество, как ощущение. Шишкин объясняет устойчивое стремление в физике все объяснять движением тем, что этим методом легче всего предсказывать явления. В этом смысле именно гипотеза колебания предпочтительней гипотезы истечения. Шишкин считает, что механическая теория физических явлений, с одной стороны, противостоит материализму, а с другой — спиритуализму. Этот оригинальный вывод нашел себе подтверждение в том, что советская философия именно во имя последовательного материализма (так наз<ываемого> «диалектического материализма») отвергает механическую теорию. Шишкин прилагает свой тезис «срединного» приложения механической теории к двум важнейшим проблемам — к основной метафизической проблеме о начале мира и к проблеме психофизической. Первый вопрос сводится к такой формуле: самостоятельна ли вселенная, т. е. находится ли источник ее существования в ней самой или вне ее? Материалисты решительно утверждают самостоятельность вселенной, спиритуалисты большей частью отрицают эту самостоятельность. С механической точки зрения загадкой является сам факт жизни вселенной, а не ее смерть. Природа, понимаемая как механизм, объясняет только рассеяние энергии, а не ее собирание — поэтому механически очень хорошо объясняется конец вселенной, но не ее начало и не ее неопределенная длительность. Отсюда вывод: природа в том виде, как мы ее знаем, обязательно предполагает факторы иного с нею порядка. Но если эти агенты отвергнуть, то остается апеллировать к бесконечности мира: только конечная вселенная нуждается в агентах, собирающих энергию. Бесконечная же вселенная может жить лишь рассеянием энергии. Однако таким объяснением удовлетвориться нельзя, ибо апелляция к бесконечности, в сущности, есть отказ от объяснения, то, что философы именуют <«asylum ignorantiae»>. Для того, чтобы вселенная была объяснена всесторонне и непротиворечиво, как рассеяние энергии, так и ее собирание должно быть объяснено с одинаковой полнотой и ясностью. Этого в данном случае нет. Шишкин утверждает и доказывает, что логическая необходимость принять механическую основу механических процессов вселенной ни в какой степени не меняется от того, взяты ли эти процессы в конечном или в бесконечном масштабе. Притом, как он доказывает в одной неизданной рукописи, в бесконечном мире существует асимптотическое стремление к стационарному состоянию. Сам же принцип космической смерти есть следствие из односторонней и, следовательно, недостаточной теории. Шишкин обращает суждение о космической смерти, и подобный вывод есть для него лишь сведение к абсурду механического миропонимания или, во всяком случае, доказательство его неполноты и ограниченности. Второй вопрос, именно проблема свободы воли, тоже рассматривается Шишкиным в связи с механической теорией. Этот мыслитель указывает на то, что так наз<ываемых>роковыхдвижений, выражаемых постоянной формулой, относящейся для настоящего, прошедшего и будущего,очень немного. В опыте повторяется общее место явления, но само явление конкретно всякий раз весьма различно. Кроме того, по мере повышения категорий от неживой материи к живой, равно как и в иерархии живых существ, роковой характер механических движений все более уменьшается. В механике известен принадлежащий Сен-Венану[862]и Буссинеску[863]так наз<ываемый>направляющий принцип.Сюда же относится икритическая точкаМаксуэлла[864]. Под направляющим принципом понимается возможность изменения направления движения без затраты (или с бесконечно малой затратой) механической энергии. Критическая точка Максуэлла определяет такое положение движущегося тела, начиная с которого нельзя предсказать его последующее движение. Буссинеск показывает случай движения, когда тело, дойдя до так наз<ываемого> критического положения, может остановиться на неопределенное время и идти по одному из двух новых направлений до нового такого же положения. Отсутствие затраты энергии здесь не сопровождается ни нарушением принципа сохранения энергии, ни нарушением принципа непрерывности. Вооружась этими данными, Шишкин утверждает, что живой, одаренный произвольными движениями организм должен представлять подобного рода систему материальных частиц, имеющих много критических положений при своих движениях. Более всего Шишкина интересует тот же вопрос, что и его ученика Бугаева: возможен <ли> свободный выбор направления в механизме космической эволюции. По поводу гипотетических «демонов» Максуэлла Шишкин говорит, что, принятые всерьез, они означают существа, могущие если не создавать новую энергию, то, во всяком случае, направлять старую на новый путь. Но если стоять на строго механическом мировоззрении, напр<имер>, Герца и признавать только массу, пространство и время, никакие силы физического порядка не смогут удержать природу по пути к непрерывному умиранию. Стоя на такой точке зрения, придется психические явления совершенно исключить из механической картины мира. Что бы ни думать о психических явлениях, придется признать за ними логический фактор,немеханическийи, несмотря на это, тем не менее существующий. Они — единственно и бесспорно существующий немеханический фактор в природе. Это и приводит к мысли, что психическому фактору принадлежит совершенно особое место в эволюции вселенной. Даже Герц, как на это указывает Шишкин — его восторженный поклонник, допускает, что не все тела одинаково подчиняются принципу механической связи вещей — относя к таким телам тела живые, подчиняющиеся механическому принципу лишь в некоторых отношениях. Шишкин вслед за Герцем считает, что живые тела не нарушают механического принципа и в то же время не подчиняются ему; они не создают новой энергии, но зато изменяют направление действия уже существующей. Шишкин предлагает заменить существующий терминпроизвольноедвижение термином, по его мнению, более научным —прерывноедвижение. Отсюда натурфилософское обобщение: лишь такая сила в природе наделена подлинно творческой способностью, которая в состоянииосмысленно изменять направление механических процессов. Если <бы> такой силы не было, жизнь в природе давно остановилась бы. Полнота проявлений и внутренняя сущность этой силы нам неизвестна, и единственное, о чем можно судить наверняка, — это то, что она существует и имеетпсихический характер. Здесь Шишкин является предшественником учения Дриша[865]о «психоиде»и учения Рейнке[866]о так наз<ываемой> «доминанте». Но мало этого. Психическая сила, которая лишь направляет силу заведенной когда-то мировой пружины, предполагает еще высшую силу, силу верховную, которую можно назватьмировым разумомилимировым духом. Придя к этому заключению, Шишкин устранил в то же время картезианский дуализм духа и материи.

Ближе всего стояли воззрения Шишкина к космологии и онтологии Лейбница. Но от Лейбница его сильно отделял «открытый» (по выражению Лопатина) характер его механики, т. е. признание доступности мировой механики для воздействия сил высшего порядка. В статье «О психофизических явлениях с точки зрения механической теории» (Вопросы фил<ософии> и психологии. Кн. I. С. 140) <высказано> мнение Шишкина, <что> механическая теория оставляет проблему души открытой, ибо механическая теория идет мимо важнейших явлений душевной жизни, из которых наиболее характерными являются для нееобщие явления памяти и воспроизведения, что связано с проблемой сохранения впечатлений. Допуская гипотезу устойчивого эфирного комплекса, неразрушимого именно вследствие его эфирного состава, Шишкин высказал гипотезу абсолютного сохранения всего накопленного в памяти — и здесь являясь учителем и предшественником Бугаева и по некоторым пунктам Бергсона, особенно по вопросу о постоянном нарастании психической энергии.

Предполагая существование в нас эфирных организмов, в силу своего вещества совершенно устойчивых, Шишкин полагал всякое падение и нарастание психической силы лишь явлением кажущимся и зависящим от ослабления весомых и материальных центров сознания. Что же касается основ такого эфирного организма или того, что можно назвать вслед за Шишкиным и Лопатиным «остатком», скорее всего, это совершенно нематериальный фактор, и здесь, как думает Шишкин, по всей вероятности, чистые спиритуалисты правы.

Однако Шишкин не ограничивает участие невесомого фактора участием в психической жизни и распространяет его вообще на все виды энергии. Во-первых, он предполагает, что закон сохранения ощущений есть частный случай устойчивости энергии, называемой обыкновенно «законом сохранения вещества и энергии». Во-вторых, он выставляет предположение, звучащее утверждением, что «прочность и устойчивость энергии... служит указанием, что вданном физическом явлении мы должны признать участие невесомой среды»(Вопр<осы> фил<ософии> и псих<ологии. 1890. Кн. II>. С. 134).

Весь этот натурфилософский комплекс идей, очень стройный и смелый, чрезвычайно характерный для русской науки в той ее части, которая прорывается на метафизические просторы, вплотную подходит к идеебессмертияивечности, но не переступает здесь заветного порога. Принимая идею вечного и субстанциального личного духа, Шишкин, однако, не делает эту идею объектом натурфилософского анализа, чем обнаруживает большой метафизический вкус. Другое дело — проблема смерти, илитанатологическаяпроблема, столь характерная и для русской философии, и для русской литературы. Она может быть поставлена методологически в натурфилософском плане, не выходя за пределы вопросов о сохранении или рассеянии накопленной психической энергии. Предельным здесь является вопрос о переходе этой энергии вдругой род, своего рода энергетический метафизический <...>[867]. Но и в этом Шишкин останавливается после блестящей танатологической гипотезы с вычислением механической работы, которую может произвести освобождение накопленной психофизической энергии, ограниченной одними зрительными впечатлениями. Сумма получается у Шишкина громадная — между шестью и двумя миллионами килограммометров за средний сорокалетний период жизни человека (Вопр<осы> фил<ософии> и псих<ологии. 1890>. <Кн.> III. С. 153-155).

Следующая основополагающая и с богатейшим содержанием статья — «О детерминизме в связи с математической психологией» (там же, <в «Вопросах философии и психологии», 1891, кн. VIII>) о приложимости математического метода к исследованию условий решения проблемы о свободе воли. Шишкин дает интереснейший опыт доказательства, что индетерминизм в известных пределах математически необходим и является фактическим свойством психической деятельности. Свобода с точки зрения доводов Шишкина не только мыслима и допустима, но она еще и математически необходима при бесспорных наличных данных фактов психической жизни. Самим принципом этим Шишкин вызвал в кругах Московского психологического общества и близких к нему большое оживление и оказал большое влияние, особенно на Н. В. Бугаева — после критического отправления от математической психологии Гербарта[868], после тонкого и подробного пересмотра и новой формулировки принципов психофизиологии, в частности закона Вебера — Фехнера, где непрерывности раздражения соответствует прерывность ощущения по формуле

где E есть символ, показывающий, что s — непременно целое число. Таким образом, все же с точки зрения пересмотренной Шишкиным психофизиологии <можно> говорить о количественном определении ощущений. Вопрос у него остался в общем открытым по отношению к представлениям. Если же следовать ходячему взгляду на представления как на след ощущений (взгляд, ныне до основания разрушенный критикой Бергсона. —В. И.), то представления должны слагаться из тех же элементов, что и ощущения. Отсюда у нас есть основания ожидать по аналогии, что и представления тоже изменяются скачками. Ныне стремление округлять числа коренится, по мнению Шишкина, в субъективной равнозначности мало различающихся величин. Здесь формулы Гербарта и Дробиша[869]приобретают новый интерес, и для экспериментальной психологии открывается новое поле точной работы. Шишкин показал выводимость с помощью подстановки конкретных величин эмпирических формул Эббингауза и Вольфа об отношении числа фактов, удержанных памятью, к числу фактов забытых — по теоретической формуле Дробиша. Согласно этому исследователю, выходит, что отношение числа фактов, удержанных памятью, к числу фактов забытых должно быть обратно пропорционально нарастающему общему чувству, которое слагается из весьма малых ощущений, постоянно приносимых по всем нервам в поле сознания. Как показали психофизические опыты, постоянно нарастающее общее чувство есть мерило субъективного чувства времени и это субъективнее чувство есть логарифм объективного. И отсюда заключение: число фактов, удержанных памятью, и число фактов забытых обратно пропорционально логарифму времени. Но это и содержится в теоретических формулах Эббингауза и Вольфа. Шишкин полагает, что в данном случае формулы математической психофизиологии предсказывают эмпирические выводы (Шишкин// <Вопросы философии и психологии. 1891. Кн. VIII>. С. 121-123).

Для Шишкина эти выводы были основанием решения другого вопроса уже высшего и морального смысла. Именно, если психология может стать строго математической наукой с предсказанием ее явлений, то тогда и речи не может быть о свободе, и <в> психологии так же все детерминировано, как и, напр<имер>, в астрономии. Впрочем, как указал на это в свое время Л. М. Лопатин, здесь остается еще лазейка для спасения свободы в виде так наз<ываемой> «бифуркации в механических вопросах», идея которой принадлежит Буссинеску.

В этом пункте соображения Шишкина очень стимулировали мысль Н. В. Бугаева и Л. М. Лопатина. Шишкин на основании вышеизложенных соображений считает, что даже в случае подчинения душевной жизни механически-математическим законам свобода и самоопределение не уничтожаются окончательно. Дело в том, что величины, с которыми имеет дело психология, сутьвеличины прерывные, изменяющиеся скачками. Проблема детерминизма тем самым ставится на совершенно иную почву. Стимулируемый мыслью Шишкина, его ученик в этих вопросах Н. В. Бугаев показал, чтов связи с прерывными величинами находятся величины междупредельные или произвольные. Оригинальная мысль самого Шишкина сводится к следующему. Если две величины изменяются непрерывно и притом в зависимости одна от другой, то каждому значению одной будет соответствовать значение другой, но если одна изменяется непрерывно, а другая скачками, тогда картина взаимоотношений будет существенно иной. При всяком определенном значении первой величины будет получаться определенное значение второй. Но обратной определенности не будет, так как каждому значению второй будет соответствоватьцелый ряд значений между известными пределами. Тогда о детерминизме не может быть и речи, ни <о> точных предсказаниях. В отношениях между этими величинами будут скачки, и периоды этих скачков могут быть различными. Говоря языком Бугаева, можно дать такую общую формулировку создавшегося положения:функции вeличин прерывных или изменяющихся скачками суть функции междупредельные. Поэтому, определяя ощущение раздражением, мы всегда получаем определенное, несомненное и точное решение. Но если определять раздражение по ощущению, то решение получаетсямеждупредельным. Отсюда окончательный вывод:построение объективного мира по наблюдению и опыту всегда произвольно в известных пределах. И другой антропологически философский вывод:в нашем мышлении и творчестве неизбежно должны присутствовать моменты произвольности и свободы. Очень яркий и насущный пример дан самим Шишкиным: «если перед нами какая-нибудь местность, то словесное ее описание будет более или менее предопределено заранее; но если нам дано лишь словесное описание этой местности, то воспроизведение ее в образах фантазии допускает бесконечный произвол» (Шишкин, там же, с. 127).

Шишкин, однако, подчеркивает, что для высших процессов, напр<имер> для чувства и воли, прямыми опытами и вычислениями не подтверждена их «прерывная» природа и «скачкообразные» процессы. Однако внутреннее самонаблюдение подтверждает это полностью «всеми своими данными» (Шишкин, там же, с. 126-128). Доказательством служит качественное разнообразие эмоциональных элементов и волевых переживаний. Это царство междупредельности и, следовательно,свободы.Эта свобода сказывается также и в оценке и в выборе при установившемся формальном равновесии в междупредельной сфере. Отсюда органическая связь так понимаемой психофизиологии с метафизикой, а также и то, что она по существу своему может быть только индетерминистической наукой. Силу же, в ней действующую и свободную от детерминизма, Шишкин и вслед за ним Л. М. Лопатин называютультрафизиологическою.Основная характеристика этой силы — еетворческий характер, иначе она не была бы свободной.

Таковы основные идеи блестящего очерка Н. И. Шишкина «О детерминизме в связи с математической психологией». Как мы уже видели, Н. В. Бугаев не только всецело принял этот взгляд, постоянно подчеркивая свою полную солидарность по всем пунктам с Шишкиным (Вопросы фил<ософии> и псих<ологии>. Кн. 20. С. 163, 164; Кн. 45. С. 713, 721). Это и дает полное основание говорить о московской школе психофизиологии, или о школе Шишкина-Бугаева. Сущность этой школы в том, что она доказываетматематическую необходимость свободы при известных условиях. Этим разрушается до основания старый и прочно укоренившийся предрассудок о том, что всякий математизм и все то, что на нем обосновано или разработано, обязательно детерминистично, подчинено, как говорят, «роковой необходимости». По учению школы Шишкина-Бугаевапсихическая активность должна быть творческой не вопреки математическим законам, а именно в силу этих законов и не может быть иною, если только она слагается из функциональных зависимостей прерывных величин.

Третий из научно-философских очерков Шишкина носит название «Пространство Лобачевского» (Вопросы философии и психологии. 1894. Кн. 21). Этот очерк посвящен перевороту в геометрических и пространственных представлениях, произведенных гением Лобачевского, одного из величайших математиков всех времен и народов, которого даже не могла не признать и Западная Европа — несмотря на его русское происхождение. Кроме того, сохранился черновик на одну из <тем>, любимых Шишкиным и имеющих очень важное научное и миросозерцательное значение, — «Об обратимых процессах». Шишкин признает полную равноправность всех трех геометрий — Эвклида, Лобачевского и Риманна — и считает, что здесь идет речь не столько о представлениях пространства, сколько омышлениипространства, ибо, раз приняв отправные постулаты, все три геометрии мыслятся без внутренних противоречий. Лобачевский создал свою геометрию в умозрительном порядке, и, по мнению Шишкина, опыт здесь некомпетентен, эмпиризм здесь Шишкиным радикально отвергается. Отсюда непознаваемость в порядке эмпирическом истинной природы пространства, для которого все три геометрии являютсясимволами, а не эмпирическими реальностями. Отсюда особыйфеноменальный символизмне только в философии геометрических и пространственных представлений у Шишкина, но и вообще в области пространственно протяженного внешнего мира. Во всяком случае, Шишкин допускает возможность дальнейших неопределенно многомерных пространств, логика которых должна быть соответственно видоизменена неизвестным нам образом.

Что касается проблемыобратимых процессов, то здесь Шишкин отправляется от идей Анри Пуанкаре, что для всякого обратимого процесса возможно приискать чисто механическое объяснение, в то время как для процессов необратимых чисто механическое объяснение невозможно. Так как процессы биологические и тем более психофизиологические необратимы, равно как необратим и мировой процесс в его целом — то они и не могут быть выведены из чисто механических факторов. Шишкин к этому присоединяет усиливающую его позицию теорию о том, что так наз<ываемые> законы сохранения вещества и энергии имеют лишь условное и приблизительное значение, имеющее силу только при известных и определимых условиях.

Все это приводит Н. И. Шишкина к окончательному выводу, составляющему основной тезис его натурфилософии. Тезис этот гласит:вселенная была бы физически невозможна, внутренне противоречива, если бы она была чистым механизмом, не дающим места для разумного воздействия со стороны сил нематериального порядка. Для Шишкинаналичность такой силы есть отнюдь не гипотеза, но наличный факт в человеческом существовании и источник всей человеческой душевной жизни.

По мнению Шишкина, ближайший орган духа заключается не в физико-химических агентах нервной системы, но в индивидуально обоснованной независимой среде. Эта среда одна способна своими установленными наукой свойствами давать раздельность и прочную устойчивость психических процессов. Вполне допустим с научной точки зрения физический эфирный субстрат (или локализация. —B. И.) для свободного духа. Но с таким допущением мы приходим вместе с Н. И. Шишкиным к идее живого, конкретного образно представимого индивидуального бессмертия.

Оригинальное учение Шишкина об ограниченности чувственной восприимчивости, обусловленной прерывностью ошущений, и о мыслимости многомерных пространственных планов с совершенно особой структурой, чувственно непредставимой, приводит к выводу, что исам физический мир в его объективной сущности, независимой от чувственной восприимчивости, оказывается абсолютной загадкой.

Любопытно, что к аналогичным натурфилософским выводам пришел и знаменитый русский физик академик Орест Данилович Хвольсон, автор многотомного всесветно известного учебника физики. Это же придется сказать и об известном математике В. Я. Цингере (<1836-1907>). Первая же его статья «Точные науки и позитивизм» (напеч<атана> в «Университетском отчете Моск<овского> унив<ерситета>» за 1874 г.) идет путями, совершенно противоположными по всем пунктам проф<ессору> Троицкому, представлявшему явление, так ск<азать>, типа Милюкова на философск<ой> кафедре. В своей работе Цингер подвергает сокрушительному анализу теории корифеев позитивизма — Огюста Конта и Джона Стюарта Милля. Бесстрастно рискуя своей репутацией, он делал это, находясь в полном одиночестве, в то время как объекты его творческой полемики имели за себя всю без исключения университетскую профессуру с пасомыми ею стадами — и в этом отношении картина в России ничем не отличалась от картины на Западе: Россия уже в это время вполне стояла в так наз<ываемом> авангарде мирового прогресса. Поэтому и для Запада Цингер представлял явление совершенно новое.

Позитивизм, по мнению Цингера, был «псевдофилософской» доктриной, и о первых трех томах «Курса позитивной философии» Огюста Конта, которого Цингер тщательно изучил, он говорит, что это сочинение «наполнено весьма плохим и неверным изложением фактов из области математики, физики, химии и физиологии» (Цингер, цит. соч., с. 44). Не менее сомнительной представляется Цингеру философия математики у Огюста Конта: «Обзор математики у Конта, — пишет Цингер, — представляет явление в высшей степени странное: едва ли где-нибудь можно встретить такую шаткость познаний и несостоятельность рассуждений; с трудом верится, чтобы это могло быть написано человеком, получившим основательное математическое образование» (там же). Свои выводы Цингер подкрепляет последовательным методическим разбором по пунктам. Что касается Дж. Ст. Милля, то, признавая его выше О. Конта, разбор Цингера все же обнаруживает у знаменитого автора «Индуктивной логики» — «разбросанность, бессистемность, тенденциозность его мысли». Совершенно несостоятельными Цингер считает взгляды Милля на индуктивно-эмпирическое происхождение математических истин. Теперь эти положения Цингера звучат обязательными положениями элементарного хорошего вкуса в философии. Тогда же они звучали совершенной новостью. Помимо этого, Цингер вскрывает у Милля элементарные логические ошибки в толковании, напр<имер>, доказательства пятой теоремы Эвклида (Цингер, цит. соч., с. 64-65, 79-82).

Взгляды Цингера вызвали бурю негодования на IX съезде естествоиспытателей и врачей (в 1894 г.), когда философ-математик выступил с докладом «Недоразумения во взглядах на основания геометрии». Не довольствуясь критикой по существу, Цингер дает артистическое сведение к абсурду эмпиризма и говорит с иронией: «Последователь эмпиризма уподобляется человеку, который стал бы отрицать всякий смысл написанного или напечатанного на бумаге на том бесспорном основании, что этого смысла нельзя открыть никакими микроскопическими исследованиями бумаги и чернил» («Недоразумение во взглядах», с. 5). Согласно Цингеру, существует два источника истинного познания: 1) непосредственное свидетельство разума о том содержании, которое дано в нем самом; 2) чувственные показания внешнего опыта. Только те науки имеют характер умозрительный, которые, как математика, способны обладать совершенною ясностью своих заключений, будучи по своему содержанию насквозь проницаемы для нашего ума: в них ум имеет дело с нашими собственными построениями, и в них отношения мыслятся с необходимостью. Совершенно иное — предметы опыта: они доступны исследованию лишь в меру своего предварительного упрощения, идеализации и обобщения. Эти операции сближают названные предметы с объектами умозрительного знания. При всем том в опыте всегда остается некоторый элемент, чуждый для нашего сознания — напр<имер>, в науке нет понятия более неясного и неопределимого, чем понятиявеществаилиматерии. Такая конкретная наука, как механика, обладает умозрительной достоверностью в кинематике, т. е. в той ее части, которая непосредственно связана с геометрией. Цингер в своей работе «Точные науки и позитивизм» говорит, что «кинематические представления так близки и сродны с геометрическими, что очень часто для наглядности чисто геометрических исследований мы невольно прибегаем к представлениям перемещения, изменения формы и т. п.» («Точн<ые> науки и позитивизм», с. 89). Другое дело динамические законы механики: с одинаковой отчетливостью представимо, что два движущихся тела при столкновении совершенно свободно проникают друг друга, как и то, что они потом раздробляются или как угодно видоизменяются. Поэтому можно сказать, что основные законы механики остаются недоказанными произвольными допущениями. Таким произвольным допущением (или постулатом. —В. И.) является, напр<имер>, так наз<ываемый> закон инерции — умозрительно неясный и опытно не вполне доказуемый. Конечно, никакой опыт не может доказать, что свободное движение тела беспредельно прямолинейно. Цингер даже считает, что для большего согласия с опытом следует признать не закон инерции, азакон убывания скоростив некоторой, хотя бы и медленной, прогрессии. <...>[870]