Николай Яковлевич Грот (1852-1899) принадлежит к поколению творцов русской философской культуры второй половины XIX в., среди которого совершился благотворный поворот, «мутация», от антикультурного, бестиально-дегенеративного шестидесятничества, от «элиты снизу», внутреннего варварства, homo stupidus с его вандализмом по отношению, в особенности, к философии — к homo sapiens с его культом философии. Эта антропологическая мутация с переменой человеческого типа, когда появилась «элита сверху», отмеченная не только духовно, но даже физически, ког<да> одержимый «ликантропией» «Навуходоносор» «поднял свои глаза к небу» и «разум возвратился к нему», а с ним и «сановитость» (Дан. 4, 83). Повторяем, это переворот не столько миросозерцательный, сколько антропологический: человек вновь «принял вертикальное положение», выражаясь фигурально, с четырех лап Марка Волохова (Из «Обрыва» Гончарова) стал на две ноги. И передние конечности, «хватавшие, что только можно было взять» из облюбованного «низким лбом», вновь превратились в человеческие руки, которым, прежде всего, свойственно положение молящееся, положениеОранты. Словом, повторяем, это было исцеление Марка «Волохова» («волка» — на этом созвучии-символе настаивает Гончаров), <из> которого превратился русский «интеллигент» вновь в царя, — и началось поистине и царское творчество — и именно в философии, столь характеризующей homo sapiens, началось и общее возрождение высшей духовной культуры, что пошло от вновь увиденного и понятого Пушкина, перед которым горько покаялись бывшие «писаревы», «чернышевские» и «добролюбовы». Впрочем, покаялось весьма мало в количественном отношении. Зато качественно покаявшиеся стали из Савлов как бы Павлами. Конечно, повторяем, огромное большинство так и осталось «несмысленным стадом», погонщики которого — «элита снизу» — только ждала внешнего врага, который бы катастрофой затянувшейся войны и внешним разгромом утвердил бы ее бестиальное владычество. Ждать ей, этой «элите снизу», интеллигенции tout court[780]пришлось долго, но она все же дождалась. Но за это время произошла мистериярусского предсмертного Ренессанса, основополагающим философским героем которого и был Николай Яковлевич Грот, фактический основатель Московского психологического общества и журнала «Вопросы философии и психологии» — органа и трибуны этого общества, украшенного такими именами, как Владимир Соловьев, кн<язья> С. Н. и Е. Н. Трубецкие, Н. В. Бугаев, В. П. Преображенский, Д. С. Мережковский, А. А. Фет, В. Ф. Эрн, Л. М. Лопатин, В. В. Розанов и др<угие> — кажется, все значительное в духовном отношении за вторую половину XIX и начало XX в.

То, что сделал Н. Я. Грот с собой, тот подвиг несения знамени корифейства можно передать в торжественно-медлительных, священнодейственных словах стихотворения Фета:

Правда, у Н. Я. Грота произошло не столько исцеление от писаревско-чернышевского нечленораздельного воя, сколько от недалекого, даже тупого, но все же человеческого так наз<ываемого> «научного» позитивизма, которым в ту пору была заражена поголовно вся Европа и против чего молодой Вл. Соловьев героически писал свою знаменитую диссертацию «Кризис западной философии» с многознаменательным подзаголовком — «против позитивистов» (1874[782]). Это уже поколение Вл. Соловьева, поколение поздних славянофилов с Н. Я. Данилевским, Н. Н. Страховым, Н. Гиляровым-Платоновым и др<угими>, с Константином Леонтьевым и Розановым, — словом, поколениеначавшегося Ренессанса. Отчетливее и яснее всего обрисовал дело Н. Я. Грота знаменитый его коллега — Л. М. Лопатин: «Н. Я. Грот обладал редким, удивительным даром: он умел заражать своим интересом к самым отвлеченным проблемам знания всех, с кем он сталкивался. И мы присутствовали при поучительном зрелище: вопросы о свободе воли, о духе и материи, о времени и сохранении энергии и т. д. приковывали общественное внимание, становились предметом живого обсуждении среди студентов, дам, военных, сельских учителей и священников» (Лопатин. Философские характеристики и речи. Москва, 1915. С. 246).

Другими словами, благодаря Н. Я. Гроту и основанному главным образом им журналу «Вопросы философии и психологии» в России быстро создавалась подлинная, внеакадемическая и демократическая философская культура, вырастало то, что можно было бы назвать «философским поколением», словом, свершалось то, что приводило «элиту снизу», революционеров, в невообразимое бешенство и что им потом пришлось выкорчевывать массовыми казнями, и ссылками, и высылками.

Николай Яковлевич Грот родился в 1852 г. в семье блестящего филолога Якова Карловича Грота, известного всей России академика и реформатора русского правописания, историка русской словесности и автора монументального исследования о Державине. Дом родителей Н. Я. Грота был одним из самых изысканных научно-интеллектуальных центров в Петербурге. Там молодой Николай Яковлевич, очень рано обнаруживший научно-теоретические и миросозерцательные интересы, встретился со знаменитым К. Д. Кавелиным, и между ними завязалась дружба, несмотря на разницу в возрасте. В это время Кавелин вел свою знаменитую, составившую эпоху в истории русской научной психологии и психофизиологии (а также и общей философии) полемику с материалистом-физиологом, пресловутым М. Сеченовым, типичным «шестидесятником». Все сочувствие молодого Грота было на стороне Сеченова, и он не скрывал этого, вступая с Кавелиным в горячие споры, отстаивая материализм. Окончив блестяще курс С<анкт->П<етер>б<ургского> университета в 1875 г. по историко-филологическому факультету, он тогда же остановился на истории философии, преимущественно древней, как на избранном предмете, а затем и на психологии, где он впоследствии и составил себе крупное ученое имя. Начал свою деятельность в качестве преподавателя философии Н. Я. Грот в знаменитом Историко-филологическом институте князя Безбородко в Нежине, на юге России. Этот институт был рассадником высшей историко-филологической культуры и знания древних языков на всю дореволюционную, царскую Россию. Бешено ненавидимый революционно-социалистической интеллигенцией, нежинский институт был тотчас же закрыт после Октябрьской революции, а его профессора частью перебиты, частью погибли от нужды. Но во время Грота этот высший культурно-педагогический центр царской России, прославленный тем, что в нем вырос и воспитался Гоголь, — процветал. В Нежине Грот прослужил до 1883 г., после чего перевелся в Новороссийский (Одесский) университет, где прослужил три года, а в 1886 г. сделался профессором Московского университета, на каковом посту и умер в 1899 г. в расцвете творческих сил, далеко не свершив того, к чему влекли его и огромный дар, и необычные знания, и усидчивое трудолюбие. Переворот от позитивизма к идеализму, совершившийся в миросозерцании Грота и имевший столь большое значение в судьбах русской философии вообще, надо отнести к концу 1879 г., хотя он происходил не сразу, а постепенно — перестраивалась структура души бывшего нигилиста и позитивиста.

Рано умерший Н. Я. Грот был очень плодовит, оставив после себя большое литературное наследие. В развитии его миросозерцания, никогда не застывавшего, но всегда совершенствовавшегося благодаря святому недовольству собой, особое значение имели «Психология чувствований в ее истории и главных основах» (1879-1880) — его магистерская диссертация и наиболее известное, так сказать, инструктивное из его сочинений. Психология, так же как и у Лопатина, становится в центре философского понимания Грота. И именно на почве метафизики души — так, как и у Лопатина — и разыгрывается у Грота драма перестройки миросозерцания, ярко аксиологического и для которого душа человека и есть последняя ценность. Сюда же относятся такие сочинения, как: «О душе в связи с современным учением о силе» (1886); «Значение чувств в познании и деятельности человека» (1889) — работа, задолго до Генриха Майера предвосхищавшая и разрабатывающая идею «эмоционального мышления»(Das emotionale Denken); «Жизненные задачи психологии» (1890); «К вопросу о значении идей параллелизма в психологии» (1899); «Понятие о душе и психической энергии» (1897). Именно по психологическим работам Грота мы можем проследить метафизическое углубление и совершенствование философской его мысли. И вокруг метафизической психологии, как вокруг центрального солнца, вращаются и прочие философские темы Грота. Сюда относятся, прежде всего, логико-гносеологические проблемы: «К вопросу о реформе логики, опыт новой теории умственных процессов»; «К вопросу о классификации наук» (1882-1883) — докторская диссертация на тему о классификации наук, кроме того, напечатана работа в 1884 г.; сюда же, т. е. к психологическим и гносеологическим проблемам, относится и сочинение «Что такое метафизика?» (1890). Затем, к психометафизическим проблемам относится и своеобразная постановка у Грота проблемы причинности и свободы воли: «Критика понятия свободы воли в связи с понятием причинности» (1889);«La causalité et la conservation de l’énergie dans le domaine de l’activité psychique» (1890); к этой проблеме примыкают и многочисленные сочинения по этике: «Основы нравственного долга» (1892); «Нравственные идеалы нашего времени — Фридрих Ницше и Лев Толстой» (1883); «Условия нравственной жизни и деятельности» (1895); «Критика понятия прогресса» (1898) и др<угие>. По чистой метафизике следует отметить: «О времени» (1894); «Джордано Бруно и пантеизм» (1885) и «О значении философии Шопенгауэра» (1889) и др<угие>. Очень интересна и оригинальна работа «Отношение философии к науке и искусству» (1882).

Несмотря на академичность стиля философствования, унаследованную от знаменитого отца, — Н. Я. Грот принадлежит к тому многочисленному в России и почти отсутствующему в Зап<адной> Европе семейству ученых, для которых действие личным примером, любовью, задушевностью входит интегральной частью в состав преподавания и научного творчества. Это все то самое «сократическое начало», к которому нам приходится постоянно возвращаться на протяжении всего обзора русской философии. По единогласному свидетельству всех знавших Н. Я. Грота и особенно на основании данных Лопатина «Философские характеристики и речи» (М., 1915) и В. И. Шенрока («Русские ведомости», № 114), перед нами встает исключительной чистоты и духовной гармонии человек — вообще обладатель тех душевных свойств, которых так недоставало, на<пример>, Владимиру Соловьеву. Женственная мягкость и впечатлительность соединялась в Гроте с железной волей и талантом организатора. Согласно Шенроку, Грот обладал, кроме того, еще «загадочным искусством заставить тех, с кем сошелся он, подружиться между собой» (Шенрок, «Русские ведомости», № 112). По отзыву Лопатина, Грот «ни от кого не скрывался, интересовался всяким мнением и каждого готов был выслушать, что он думает» (Лопатин, цит. соч., с. 249). Словом, это была широкая русская синтетическая натура дореволюционного склада, какие совершенно уничтожены революцией — и физически, и духовно: нетерпимость и неблагородство, неумение и нежелание выслушать и понять другого — характерная черта не только революции, но и пореволюционной эпохи, дьявольски сухой и скотски свирепой, не говоря уже о критичной глупости, меднолобии, бездарности. По всей вероятности, понять и оценить такую натуру, как Грот, скоро будет решительно некому, и пишущий эти строки заранее готов признать невозможность растолковать людям эпохи Маркса и Бердяева, что такое профессор, к которому «можно было идти... со всякой практической нуждой» и который «готов был сделать все и хлопотать без конца» (там же). Словом, это был человек, своей гуманностью и подлинным христианством напоминавший композитора-химика А. П. Бородина: последний тоже считал, что главное дело — помогать людям, а все прочее — как хватит времени. Но как ни скупо они мерили время для своего творчества, все же они сделали то, к чему были призваны — и это сверх главного — быть хорошим человеком, христианской любящей душой. Зато их духовный облик и их дело стали как суд и укор современности, где все — начиная с богословов и метафизиков — стараются наперебой оправдать девиз — homo homini lupus est[783].

Лопатин, отлично знавший Грота и бывший с ним в дружбе, считает, что из этих свойств Н. Я. Грота как человека и из всего склада его ума вытекают его особенности как мыслителя. Его философская мысль отличается «чрезвычайной синтетической восприимчивостью и широким примирительным направлением» (Лопатин, там же, с. 250). Это и делает то, что даже в свой позитивистический и антиметафизический период Грот проявил яркую талантливость и взял тон культурный, академический и серьезный. В этот период Н. Я. Грот склонен видеть в мире сторону позитивную и сторону воображаемую — т. е. мир положительный, реальный и мир грез, фантастических мечтаний. Как это видно, принцип деления здесь строго психологический. Пневматологии и, тем более, спиритуальной онтологии Грот в этот свой первый период не знает. Собственно, позитивистический период Грота представляет очень утонченную сравнительно, напр<имер>, с Михайловским форму сочетания натуралистического антропологизма с психологизмом. Природа есть предмет объективного восприятия, она постигается разумом и наукой. Природа как основа реальности дана внешним и внутренним опытом. Признание внутреннего опыта, отрицавшегося позитивистами и материалистами — даже в этот период Грота, — показывает большую глубину этого философа и есть пророчество о наступлении всего его творчества второго периода. Царство воображаемого, царство грез находится вне природы, вне опыта. Будучи субъективно воображаемым, оно является объектом метафизики и психологии. Заметим тут, что позже, именно в XX веке в лице проф<ессора> И. И. Лапшина[784], был сделан опыт «психологического изучения метафизических иллюзий». Появившийся значительно раньше позитивизм Грота не отбрасывал начисто эти «психологические иллюзии», но относит их к именно области психологического и субъективного. Здесь основную роль в качестве инструмента исследования играетпсихология чувств. Этому первому периоду утонченного позитивизма Н. Я. Грота и принадлежит одно из лучших его произведений «Психология чувств». Но и здесь он ищет примирительных позиций, и его вдохновителем является наименее воинствующий и наиболее обобщающий и синтезирующий из позитивистических умов Герберт Спенсер. Этот автор был в большом «подозрении» у Михайловского, Лесевича и вообще у настоящих и неисцелимых интеллигентов.

Даже и в этот период Грот не отрицал метафизики начисто, как мы видели, но считал ее продуктом мечтаний и чувств философов. И саму философию Грот в этот период считал не наукой, под которой он разумел позитивно-экспериментальное знание, но нечто стоящее в одном ряду с искусством, которое Грот и не думает отвергать по примеру шестидесятников, но которое он резко отмежевывает от науки, искусство, в частности поэзию, считая, что она не имеет никакого отношения к реальности. Этим своим взглядом на искусство Грот выгодно отличался от серого стада своих тогдашних единомышленников, проповедовавших натурализм и отрицавших творческую фантазию. Одним словом, в этот период Грот полагал, что философиянеесть познание мира, что онаневидит истины и что она есть лишь субъективное выражение явлений жизни и есть лишь способ удовлетворения субъективных потребностей. Эти мысли он и провел в научном порядке в «Психологии чувствований» и в работе «К вопросу о реформе логики». Медленно и неуклонно совершившийся переворот и поворот в противоположную сторону можно считать завершившимся к 1885 г. К этому времени Грот отошел от наивного реализма, от рабского подчинения законам природы и вообще от сциентизма, признал свободу воли, которую раньше отрицал, полагая, что проблема свободы ограничивается чисто практической свободой освобождения личности от окружающей среды; признает оценочный подход к явлениям мира, тогда как раньше отвергал и пессимизм и оптимизм; перестает строить этику исключительно на основании социальных и утилитарных критериев и критически пересматривает теорию прогресса. Главное же, что Грот перестает смотреть на историю философских учений как на ряд индивидуально-психологических измышлений не имеющих объективно научного знания, перестает видеть в метафизике «ряд печальных заблуждений», сила которых основана на власти прошлого и на «инертности мысли». Он вообще отходит от своейтеории психического оборота.

Все началось у Грота вокруг вопроса, на котором споткнулись и Кант, и по<зи>тивисты, — вокруг вопросаоб объективной значимости внутреннего опыта, который, как правило, естьопыт метафизический.Логику он перестает мыслить только психологически, словом, отходит от того, что можно было бы назвать на языке Гуссерля общим терминомпсихологизмаи дажеуниверсального психологизма, с которым у Грота связана его теория психического оборота. Грот отходит от своего проекта о «реформе логики», которая представляла бы в ее реализации полную противоположность реформе Гуссерля, столь ненавидимого марксистами, которые, впрочем, мало что смыслят в нем, — попросту говоря, ничего не смыслят, лишь глухо чувствуя в нем остро отточенную сталь, направленную против их дурных эмоций и дурных психологизмов, идущих от времен шестидесятников и временно приразившихся также к Гроту: на всякого мудреца довольно простоты.

Второй, метафизический период философской деятельности Грота связан с общим духовным подъемом, характеризующимрусский Ренессансв его начале, Ренессанс, который захватил все слои и все сферы духовной деятельности. В философии он характеризуется тем, что принято именовать слишком широким, а потому мало говорящим термином «идеализм» и что в действительности есть поворот к онтологической метафизике и разрыв с материалистически-позитивистическим варварством, освобождение от рабства у революционно-социалистического утилитаризма. В частности, для всего этого движения характерно раскрепощение философии и признание за нею самостоятельного места в ряду духовных проявлений человеческого творчества. Признается также и самостоятельность философских задач — в связи с чем очень характерно и главное произведение одного из талантливейших членов Московского психологического общества Л. М. Лопатина «Положительные задачи философии». Этим автором мы ниже займемся специально. Оставаясь при своей главной специальности, в которой Грот составил себе прочное имя, оставаясь при психологии чувствований, он уже безмерно углубляет свою прежнюю тему и сообщает ей метафизический аллюр.

Именно, он считает, что чувства дают возможность непосредственного проникновения в сущность вещей. Новое отношение к философии, которое характерно не только для Грота, но и для всего Московского психологического общества, и для всегоРенессансав философии, — это то, что «философия не искусство, но и не наука, — она должна представлять всеобъемлющий синтез всех данных сознания: она естьчувство всемирной жизни»(Лопатин. Фил<ософские> характеристики и речи. С. 251). Это чувство всемирной жизни выражено в понятиях об истинно сущем и идеальных формах истинно сущего. В этот период Грот считает метафизику основной философской наукой, умозрительно определяющей «абсолютно достоверные качественные отношения явлений как внутреннего, так и внешнего опыта».

В этот период Грота, очень характерный для позитивизма и материализма, монизм заменяется у него своеобразной формой дуализма, который он назвалмонодуализмом. Это новое миросозерцание Грота в его онтологической части монистично по той причине, что в основе всех явлений он видитединую душу мира. Эта единая душа мира являет себя в двойственности начал — сил:духа и материи. Первая сила — активная и есть начало всякой активности в мире внутри себя и для себя, она есть нечто духовное. Вторая сила, противоположная ей, есть сила пассивная, сила сопротивления и косности, обычно называемая в своем внешнем проявлении как материя. Схема Грота — типичная и вечная монодуалистическая схема в истории философии, схема, идеально законченным образом которой является система Спинозы. Последний в силу этого как бы тезоименит философии, как это показано Якоби. В сущности, Грот от нефилософской точки зрения (или малофилософской) перешел к подлинно философской. Но в этом и смысл Ренессанса — в отходе от нефилософского и антифилософского шестидесятничества и в принятии философии.

Смысл мирового процесса, по Гроту, заключается в постепенной победе духа над материей в порядке характернойпрогрессивной эволюции, далеко выходившей у него за пределы социально-антропологические и приобретающейкосмический характер. В сущности, Грот остается позитивистом, но только в этот его новый период позитивизм из грубого, материалистического, элементарно обскурантского, детерминистического, несвободного превращается в позитивизм тонкий, с приматом спиритуального начала; он становится сложным и свободным, недетерминированным. У этой эволюции мировой души есть цель — духовное самосознание. Здесь Грот вполне примыкает к немецкому послекантову идеализму типа шеллинго-шопенгауэровского, также и типа Эд<уарда> Гартмана. Грот учит, что в порядке эволюционном первичные бессознательные формы энергии неизбежно из низших превращаются в высшие и мировая душа достигает духовного самосознания.

Антропология Грота в этот период тоже монодуалистична. Грот учит, что в человеке есть два начала: 1) индивидуальный и относительный субъект, который он именует «животной личностью»; и 2) сверх того в человеке присутствует общий мировой субъект. Этот мировой субъект есть преимущественно носитель объективного нравственного сознания, и через него, через раскрывающиеся в нем истину и добро непосредственно реализуется Божественность всемирного Духа. Человексвободенпо той причине, чтовнутреннее «Я»всегда может или отдаться побуждениям животной личности, уступить им, или подчиниться внутренней высшей духовной силе, живущей в том же «Я». Собственно, благодаря этомудуализмуединственно и оказалось возможным для Грота обосновать свободу воли в человеке и защитить ее. Высшая цель морали — свободное торжество высших морально-умственных принципов над инстинктивно-животными и новое высшее единство, так сказать, высший нравственный монизм. В этом заключается также и высшее счастье человека — чисто духовное, и притом также и чисто моральное. Здесь нетрудно уловить влияние этической доктрины гр<афа> Льва Толстого, под влияние миросозерцания которого Грот сильно подпал — и не исключена возможность, что происшедший в Гроте переворот «от позитивизма к идеализму» произошел не без значительного влияния учения гр<афа> Льва Толстого.

С Грота начинается идущая через всю философию русского Ренессанса, до проф<ессора> В. В. Зеньковского (ныне протоиерея) включительно, критики эмпирической и ассоциационной позитивистической психологии английского типа и даже настоящая война с нею. Аргументы против так наз<ываемой> научной или ассоцианистской психологии с ее методом самонаблюдения связаны с общей критикой позитивистического сциентизма. Они сводятся к следующему. Самонаблюдение дает лишь небольшую группу явлений вне общей связи с целым. Их выбор вполне произволен. Терминология неточна и туманна. Проблема личности даже и не поставлена — в то время как она есть самое важное. И Грот остро замечает, что не к «научной» психологии надо обращаться за постановкой или разрешением проблемы личности, но к поэтам, романистам, историкам. Теория ассоциации ничего не дает — ни в смысле объяснения происхождения психических влияний, ни в смысле их состава. Сверх того, так наз<ываемая> научно-экспериментальная психология, оперирующая преимущественно в области пограничных психофизиологических явлений страдает феноменализмом, т. е. регистрирует элементарные явления вместо их подлинного объяснения и осмысливания. Об изучении высших и сложных психических явлений, собственно говоря, единственно интересных, не может быть и речи. Позже Грот предложил свой метод и свои рабочие гипотезы в научной психологии. Этих гипотез две: I) существует особая психическая энергия, совершенно, так сказать, равноправная прочим видам энергии — тепловой, электромагнитной, лучистой и проч<ей>; II) существует переход физической энергии в психическую. И сюда Грот вносит свой фундаментальный дуализм, полагая, что эта энергия с самого начала двойственна, психофизична и вообще относится к манифестациям одной и той же универсальной мировой энергии, являющей себя то как физическую, то как психическую, с применением действия закона сохранения энергии.

Методология научной работы в такой постановке сводится к следующимчетыремпунктам:

1) Психическая энергия может так же количественно измеряться, как и физическая.

2) В человеческом организме происходит непрерывный переход физической энергии в психическую и обратно.

3) Психическая энергия, подобно физической, переходит из состояния потенциальной в кинетическую и обратно.

4) Нет никакого препятствия к тому, чтобы закон сохранения энергии применялся к психическим процессам.

Из этого видно, что в каком-то смысле позитивистом Грот никогда и не переставал быть. Он только безмерно расширил свою базу, и здесь количество перешло в качество. Это особенно заметно по поводу проблемыдуши. Эта проблема, в сущности, основная в психологии. Последняя и превращается <у> Грота впозитивную метафизическую психологию души. При всем том строго естественно-научный и широкий натурфилософский элемент играет в этойновой психологиичрезвычайно важную роль. Грот предпринимает огромную работу с целями переделки психологии, которая у него превращается в расширение позитивистически-материалистической психофизиологии, унаследованной от Сеченова и прошедшей через усовершенствования, внесенные в нее Гельмгольцем и Вундтом с их учениками. Это грандиозный пересмотр и усовершенствование собственного научного, и главным образом естественно-научного, багажа. Уже во вторую половину жизни, будучи знаменитым профессором, основателем школы и ее главой — он, как студент, как зеленый школьник, принимается за подробнейшее изучение анатомии, физиологии (с примыкающими науками), психиатрии — и притом не только теоретической, но и клинической, сам берется за наблюдения и опыты, надевши, так сказать, белый халат клинициста и экспериментатора — словом, всецело осуществляет знаменитый девиз имп<ератора> Петра Великого: «аз <бо> есмь в чину учимых и учащих мя требую». И таким образом физика у Грота стала в ее широком смысле опорной и отправной базой метафизики.

Таким образом, Грот в своей новой стадии не только не потерял преимуществ предыдущей стадии, но по свойственному русской духовной природе дару широкого синтеза взял все, что можно только было взять от психофизиологии школы Сеченова (впоследствии Павлова), увенчав ее и, главное, осмыслив маетафизикой как некоей философской энтелехией, без которой лабораторная психофизиология, оскопленная и оглупленная догматическим, некритическим и ненаучным материализмом, становится слепой, глухой, потерявшей начала и концы доктриной, фатально превращающейся в добычу нигилистических дикарей, стада антропологических дегенератов, homo stupidus, вроде Нечаева, Ткачева, Чернышевского, Курочкина, Писареваи проч<их>.

Научный синтез, которому со всем пылом юноши и с железной настойчивостью мужа, организатора школы, предался Грот, состоял, прежде всего, в стремлении отстоять, с одной стороны,самостоятельность и специфичность психической энергии, с другой стороны, связать ее с общим контекстом методологии наук о природе через подчинение еезакону сохранения энергии, который в условиях специфичности души превращается в ее метафизическую устойчивость и неразрушимость, а также и в своеобразную субстанциональность, в causa sui.

Появившаяся в 1897 г. знаменитая работа Грота «Понятие о душе и психической энергии» представляет в этом отношении поворотный пункт в истории психологии как науки, как особой ветви точного философского знания. Это исследование появилось на немецком языке под заглавием «Die Begriffe der Seele und der psychischen Energie in der Psychologie» в известном издании «Archiv für systematische Philosophie» за 1898 г. и нашло широкий отклик в немецких и французских научных кругах. Разбор исследования Грота появился на французском языке в «Revue philosophique» за январь 1899 г., в год преждевременной смерти Грота.

Для Грота психическая энергия означает и качественно, и количественно такое расширение и углубление понятия энергии, что оно этим совершенно обновляется. Сюда входят понятия таланта, гения, духовности и прочих квалификаций, какие до сих пор экспериментальная и так наз<ываемая> научная психология совершенно игнорировала.

Что же касается до приложения общего закона сохранения энергии к энергии психической, да в таких еще высококвалифицированных формах, то трудности метода исследований здесь безмерно возрастают. Грот, тем не менее, пытается их преодолеть.

Для этой цели Грот берет в качестве исходной базы идею равновесия. Нарушение психического равновесия в смысле расхода или преобладания психической энергии в одном месте или по одной ее разновидности ведет к тенденции компенсировать ее в другом месте или по другой разновидности психической энергии. Напр<имер>, расход по линии интеллектуальной энергии компенсируется скупостью по линии эмоциональной, и т. д. Позже этот принцип выступил, как известно, в форме так наз<ываемого> «закона Фрейденбергера»[785]. Согласно Гроту, равновесие между различными типами психической энергии, действующими в данной личности, и составляет то, что именуетсяхарактером личности. Это касается энергии психокинетической. Но то же самое наблюдается и в случае потенциальности психической энергии — напр<имер>, в феноменах памяти, сна и проч<ее>. Но это же касается и взаимоотношений психической и физической энергий. Таким образом, Грот через понятие равновесия, вытекающее из закона (вернее, принципа) сохранения энергии, создает очень важный метод психического исследования, своеобразное, так ск<азать>, «психическое уравнение», которому, конечно, далеко по точности до уравнений физико-математических, но которое принципиально и методологически принадлежит к тому же гносеологическому типу. Грот считает, что его принцип вносит в «идеализм» количественный точный метод исследования. Как мы уже говорили, опираясь на научный принцип специфичности психической энергии и на закон ее сохранения в соединении с принципами равновесия и количественной компенсации, Грот вводит научное уточнение в понятие души, определяя последнюю каксубстрат психической энергии. Анализ более подробный этого понятия души у Грота, выдвинутый в рамки исторической перспективы, дал известный психолог и философ, неутомимый и искусный борец с материализмом, проф<ессор> сначала Киевского, потом Московского университетов Георгий Иванович Челпанов в известном сочинении «Очерк современных учений о душе» («Вопросы философии и психологии» за 1900 г., <кн. 52>). К этому сочинению и его автору мы еще вернемся.

Любопытно предположение Грота, что психическая энергия может принимать и принимает форму тока, распространение которого подобно распространению электрического тока или тепловой энергии, переходя из тела в тело и даже распространяясь во времени и в пространстве наподобие лучистой энергии. Впрочем, распространение психической энергии во времени и в пространстве имеет свои особенности, разработать которые Гроту не пришлось. Однако после его смерти преемников у него не оказалось, и психология продолжала оставаться в пределах низшей психофизики. Обогащение произошло только в области метапсихики, хотя и здесь разработка этой частной области почти не оказала влияния на общую картину психической жизни человека. Зато у самого Грота его замысел психической энергии послужил в значительной степени к разработке философии культуры в виде критического пересмотра теории прогресса в связи с общей проблематикой ценности и морали. Грот окончательно порывает с англосаксонским пониманием прогресса и морали на основе эвдемонизма и утилитаризма. Он связывает как прогресс, так и мораль с общим повышением типа духовной жизни в смысле дифференцированности и утонченности, и главным образом в связи с ростом сознания. Для Грота в понятие прогресса входит четыре признака, служащие ему критерием и, стало быть, имеющие в своем роде априорный, хотя и не трансцендентальный в духе Канта, характер. Признаки прогресса как возрастания ценности жизни и культуры следующие: 1) общее возрастание моральной ценности жизни; 2) возрастание сознательности; 3) превращение низших форм психической энергии в высшие; 4) накопление и сохранение жизненной энергии в виде энергии психической и интеллектуальной.

В этом аспекте то понимание, которое мы видим у Спенсера и которое заключается в экономии природных энергий и, следовательно, в росте удовольствия, приобретает в свете постулатов Грота неожиданный и грандиозный духовный характер. Формально оно очень просто и может быть формулировано в трех словах:неограниченный рост досуга. Этот рост связан в высшем техническом порядке с победой человека над целым рядом ограничений, связанных с существованием человека во временно-пространственном и причинно-зависимом мире. Достигнутый таким образом досуг может и должен быть использован для работы возрастания в духе, для созерцания и для духовной активности. Здесь Грот невольно переходит в план если и не апокалиптический, то во всяком случае утопический, ибо подобного рода достижения и подобного рода состояние означают полное преображение человека и с ним окружающего мира, — ибо достигший подобного состояния человек становится как бы сам душой мира и его сознанием и жизнью в духе высшей свободы.

Конечно, такое преображение мира через человека с преображенной совестью можно мыслить и в порядке, так сказать, естественном, мысля Божество как имманентный миру и человеку его внутренний порядок и внутреннее устройство. Концепция эта — своеобразное сочетание теизма с пантеизмом, характерное для Льва Толстого, под влиянием которого Грот находился во вторую половину своей жизни и своего творчества. Также вместе с Львом Толстым Грот полагает, что высшее и верховное счастье человека состоит <в> незаинтересованном служении человечеству. В этом незаинтересованном служении состоит также и выполнение человеком своего долга. Из двух крайностей морали эвдемонизма и морали долга (морали Канта) Грот и Лев Толстой все же гораздо ближе к последней, чем к первой.

Синтетический и примирительный характер философского творчества Грота мешал ему заострить свои противопросветительские и свои противопозитивистические позиции. Это несколько лишило его остроты и определенности, хотя его огромный талант и заслуги как в русской философии вообще, так и в частности в психологии невозможно отрицать. Позиции, занятые Гротом во второй период его жизни и творчества и послужившие <в> чрезвычайной степени делу русского философского Ренессанса, были заострены его окружением и его последователями. Так, заострил метафизические позиции Грота в области метафизической психологии и исходящего из нее миросозерцания проф<ессор> Лев Михайлович Лопатин, товарищ председателя Московского психологического общества. Переустановку в этом же направлении в области истории философии довел до конца кн<язь> Сергей Николаевич Трубецкой вместе со своим братом Евгением Николаевичем (первый — профессор, потом ректор Московского университета; второй — профессор того же Московского университета). Наконец, синтетически-эклектический субъективизм и часто свободный артистический импрессионизм в философии выявил философ музыки и шопенгауэрианец В. П. Преображенский, библиотекарь и ученый редактор «Трудов» общества.

Василий Петрович Преображенский (1864-1900), превосходный филолог, но в то же время очень хорошо осведомленный в физико-математических науках, но прежде всего музыкант, отлично знавший это искусство как теоретически, так практически, — испытывал всю свою короткую жизнь инстинктивное отвращение к какому бы то ни было официальному положению. Он был свободной «ничьей птицей», — хотя и исполнял он свои трудные обязанности ученого редактора «Трудов» общества искусно и добросовестно. Одаренный превосходной памятью, раз навсегда запоминая все когда-либо прочитанное, В. П. Преображенский знал превосходно и до мельчайших деталей всю историю философии, и в этом отношении у него не было соперников, если не считать отчасти, быть может, кн<язя> С. Н. Трубецкого. Подобно Гегелю, В. П. Преображенский считал историю философии, так ск<азать>, «Пантеоном», ему одинаково были дороги и интересны все авторы и системы — ради них самих, ради того, что можно было бы назвать по-пушкински «подвигом благородным» чистой мысли, словом, ради нее самой. Однако он только не прощал кому бы то ни было из пишущих — и не только на философские темы — вульгарного, обыкновенного, плоского. От мыслителя В. П. Преображенский требовал прежде всего остроты, оригинальности, парадоксов. Он замечает, что нет такого «классического» произведения в какой бы то ни было области, которое не блистало бы и не пугало бы филистеров при своем появлении парадоксами (см. кн<язь> С. Н. Трубецкой, «Памяти Преображенского», «Вопросы философии и психологии» за 1900 г., <кн. 52>). Поэтому Преображенский с одинаковым упоением наслаждался сверкающими бриллиантами Лейбницевых философских миниатюр, монументальностью построений Спинозы, огнем и лавой Ницше... Он и перевел блестящим стилем избранные сочинения Лейбница, «Этику» Спинозы и др<угие> — открыв эти сокровища всей русской читающей и интересующейся философией публике, быстро умножавшейся в числе. Самостоятельные труды его, собственно, тоже историко-философского и монографического характера. Среди них надо отметить «Теорию познания Шопенгауэра», «Реализм Спенсера», «Ницше и альтруистическая мораль» и много другого. Из Преображенского пытались в свое время сделать не то русского Бэля[786](<Bayle>), не то Ренана[787]— совсем в духе «скептической» изверившейся филологии XVIII и XIX вв. Но такая стилизация, пусть в ней и содержится зернышко истины (где только оно не содержится), все же идет мимо главного у Преображенского, именно мимо его историко-философского энтузиазма. Его короткие философские увлечения были всегда искренними, он, подобно Дону Жуану Алексея Толстого, целиком отдавался своим коротким философским любвям и — в противоположность Дон Жуану, — потом уже никогда их не забывал, «слагая их в сердце своем»... Какой же это скептицизм?

С В. П. Преображенским в русскую философию входит совершенно новое явление, уже целикомренессансное —и в этом своеобразное и очень большое значение этого философа. Вместе с тем знаменательно то, что Преображенский — так ск<азать>, всецело создание духовной атмосферы и среды, образовавшейся вокруг Московского психологического общества, — которое, с другой стороны, в очень значительной степени обязано Преображенскому своим духовным типом. Вообще, мистерия соборного деяния, тайна «Общего дела», где взаимно среда творит характеры и характеры творят среду, где царит дух подлинной творческой свободы и где личность и среда, «я»и«мы»взаимно обуславливают друг друга при сохранении полной самостоятельности, — все это превратило Московское психологическое общество в единственное, неповторимое явление, в своего рода «Творимую легенду»[788], в полную противоположность как убийственному, оскопляющему характеру политической партии, тепличной, разлагающей атмосфере кружка-секты или же простому обществу, преследующему частные цели. В Московском психологическом обществе совершилось и постоянно совершалось некоторое духовное чудо — чуть ли не каждое заседание его было как бы конкретным явлением духаподлинной свободы. В этом отношении его можно назвать «энтелехией эпохи великих реформ», «энтелехией царствования царя-освободителя». Само собой так получилось, что общество стало антитезой «шестидесятничества»и подвергалось непрерывной травле«левых»и«левой печати», которые в этой травле, т<ак> ск>азать>, саморазоблачились и ясно показали, что они разумеют под «свободой» И в своей ненависти, и в своей травлешестидесятники-«левые»и их «эпигоны» не ошибались уже самим фактом воплощения, конкретизирования духовной творческой свободы. Общество осуществляло противостояние «внутреннему варварству», было плотиной против него, в нем жил тот дух, который проявил и заострил себя в эпоху появления сборника «Вехи»(1908), все авторы которого были вместе и членами общества, решившими обнародовать«манифест духовнотворческой свободы». Лай, рев, вой, визг и истерика — и ни одного возражения по существу были ответом как на деятельность общества, так и, в еще большей степени, на «Вехи». Впрочем, был и ответ по существу: закрытие общества большевиками и убиение, высылки и ссылки не только всех его чрезвычайно многочисленных членов, но и всего духовного коллектива, вокруг него образовавшегося. Так как все эти мероприятия составляли одно целое с Брест-Литовским миром, с истреблением многих миллионов русского крестьянства, этой базы русской культуры, обозванной самим Сталиным «тараканами», с взрывами, осквернениями и истреблениями многочисленных храмов и исторических памятников, с изданием «Индекса», изымавшего все самое ценное из русских библиотек в качестве «контрреволюционного», с разбазариванием и распродажей ценнейшего, что было в Эрмитаже, Публичной библиотеке, включая сюда и «Codex Sinaiticus»[789], Рафаэлей и Рембрандтов, как заслуживших немилость Писарева и шестидесятников, с вывозом тоннами классиков на бумажные мельницы, — то ясно, что Московское психологическое общество имело честь представлять не только русскую духовную культуру, которую ныне большевики стремятся отождествить ни более ни менее, как с «шестидесятничеством», т. е. с ее палачами и со своими предшественниками, но вообще угашаемый революцией дух русского народа, в его отчаянной борьбе с «элитой снизу», с революционерами — погромщиками всей русской культуры и ликвидаторами России и русского народа, ликвидаторами, имевшими за своей спиной все армии и генеральные штабы Европы и вообще Запада — во главе с германской, созданной Бисмарком, армией и английской империей Виктории и Дизраэли Биконсфильда. Но общество с первого же дня своего основания начало свою славную, хотя и безнадежную борьбу, по слову гениального поэта-пессимиста, великого врага революции и западничества, великого славянофила Тютчева:

Нужно было иное восстание, восстание против смерти, последнего врага — и знамя этого восстания поднял самый гениальный русский мыслитель, венец русского Ренессанса — Николай Федорович Федоров. Им мы и закончим исследование о русской философии[791]. Теперь же проследим вкратце историю Московского психологического общества, увенчанного знаменитой «четверкой» — Гротом, Преображенским, Лопатиным и Владимиром Соловьевым. Теперь же несколько подробностей насчет основания и прошлого Московского психологического общества.

Начало Московского психологического общества парадоксально: оно основано проф<ессором> Московского университета Матвеем Михайловичем Троицким, уже нам известным сторонником и знатоком английского эмпиризма. Это произошло в 1885 г. Проф<ессор> М. М. Троицкий был первым председателем общества в течение четырех лет (1885-1889). Троицкий никак не предполагал, что общество, основанное им для специальных целей борьбы с метафизикой и для пропаганды эмпиризма и позитивизма, обратится против своего основателя. Грота знал Троицкий по первому периоду его творчества как ярого эмпириста и антиметафизика и с восторгом принял его в свое общество. Но как раз основание общества совпало с 1885 г., т. е. с годом кризиса Грота против направления, которого придерживался Троицкий. Кроме того, Троицкий как мог тормозил ученую карьеру другого туза философского возрождения в России — Л. М. Лопатина. Но и это не удалось. Лопатин все же сделался профессором философии Московского университета, а потом и товарищем председателя того же самого общества, которое вышло из-под эгиды Троицкого и председательство в котором он должен был покинуть, уступив его в 1889 г. Гроту. С этого момента и начался небывалый расцвет и общества, и русской философской культуры — и это несмотря на непрекращающуюся яростную травлю всемогущей «левой» печати и не менее всемогущих левых кругов и несмотря на подчеркнутый холод и даже неблаговоление «правых» кругов и властей, державшихся по отношению к обществу лишь ледяной корректности, худо прикрывавшей неблаговоление.

21 февраля 1893 г. состоялось торжественноесотоезаседание общества, в котором его председатель Н. Я. Грот произнес чрезвычайно знаменательную и в полном смысле слова историческую речь. Некоторые выдержки из нее, особенно знаменательные и важные с точки зрения историка русской философии, мы и проводим как в изложении, так и в подлиннике («Вопросы философии и психологии» за март 1893 г., <кн. 17,> с. 117 и след.).

Н. Я. Грот утверждает, что сотое заседание общества приобретает особую знаменательность, если вспомнить, какой области знания посвящены заседания общества и если вспомнить судьбы философии и психологии в России. «Какое-то роковое недоразумение всегда тяготело в нашем отечестве над судьбою этих наук в университетах» (цит. по: «Вопр<осы> фил<ософии> и псих<ологии>», там же, с. 117). Грот подчеркивает, что лишь три года тому назад (т. е. в 1890 г.) восстановлено преподавание логики, психологии и истории философии в университетах в качестве обязательных предметов — и что, с другой стороны, необходимо подчеркнуть «гонение со стороны некоторой влиятельной части печати, которое пережило Психологическое общество»... (там же, с. 118). При таких тяжелых обстоятельствахсотоезаседание Моск<овского> псих<ологического> общ<ества>» есть, по мнению Грота, «некоторая победа мысли и духа над рутиной, невежеством и отрицанием здравого смысла. Сто заседаний выдержало общество, которое по самой идее своей не преследует никаких практических целей, не может служить ни злобам дня, ни интересам минуты, а имеет задачей лить бескорыстное и свободное служение идеалу и истине» (там же). Грот указывает на появившуюся возможность такого служения, на то, что имеется духовная жажда, философская потребность, удовлетворение которой связано с деятельностью Общества.

«.Оказывается, что такое свободное служение истине, хотя и не без некоторых трудностей и задержек, уже возможно в России, что за философией признано право гражданства, что возможно даже издание (4-й год) философского же журнала. Все это в некоторой степени связано с прошлой деятельностьюПсихологического общества, которое шло своей дорогой открыто и неуклонно, не заботясь о последствиях, не угождая партиям, случайным течениям и веяниям и принципиально исключая всякую тенденциозность в своих работах. И, может быть, только этим беспристрастием и чистосердечием мы заслужили того, что дожили до 100-го заседания и могли рассеивать козни противников свободного философского мышления в нашем отечестве» (там же, с. 118).

Деятельность общества выражалась в 1) чтении и обсуждении философских рефератов; 2) в присуждении премий за философские сочинения; 3) в издании трудов и 4) в участии в 1889 г. в основании и в развитии журнала «Вопросы философии и психологии». Рефераты читались на следующие темы: 1) психология; 2) история философии; 3) метафизика; 4) этика; 5) теория познания; 6) эстетика; 7) психопатология; 8) философия истории, логика и другие философские науки. Интерес и количество рефер<атов> показаны здесь в нисходящем порядке. Любопытно, что по мере роста интереса к журналу и развития его деятельности количество рефератов несколько уменьшилось, что отнюдь не означает уменьшения интереса к философии, наоборот — читаемость журнала все возрастает, и в такой степени, что приходится некоторые тетрадки (книжки) журнала выпускать вторым изданием.

Журнал «Вопросы философии и психологии», который в общем можно рассматривать как орган общества, был основан в 1889 г., благодаря пожертвованию в 1000 руб., сделанному Д. А. Столыпиным[792], и принятию члена общества А. А. Абрикосова[793]на себя расходов по изданию. Основателем общества и его первым представителем на трехлетие был, как мы уже сказали, проф<ессор> Московского университета М. М. Троицкий, вице-председателем был В. А. Легонин, секретарем Н. А. Зверев, товарищем секретаря был Д. Н. Анучин, казначеем Н. А. Абрикосов. Во второе трехлетие 1889-1892 гг., вследствие отказа проф<ессора> М. М. Троицкого от председательства над созданным его же стараниями обществом, принявшим совершенно нежелательное для него общее направление, председателем выбран Н. Я. Грот, товарищем председателя проф<ессор> Н. А. Зверев, секретарем В. П. Преображенский, товарищем председателя проф<ессор> А. К. Вульферт, кандидатом в казначеи проф<ессор> С. С. Корсаков и библиотекарем проф<ессор> Л. М. Лопатин. При таком президиуме и при такой администрации общество получило свой характерный облик, для которого характерны одновременно широчайшая терпимость, допускающая включение в свой состав таких воинствующих материалистов-безбожников и антиметафизиков, как профессора Сеченов или Тимирязев, и в то же время ярко выраженная общая метафизичность интересов, сообщающая ему типичный «ренессансный» оттенок. Конечно, речь идет о «ренессансности» в специфически русском смысле — т. е. о высоком общем культурном уровне и свободе от диктатуры социально-экономической и гражданственно-революционной тематики. Поражает быстрый рост числа членов общества. К моменту основания общества их было всего 68. К юбилейномусотомузаседанию, следовательно, через восемь лет их было 191 — с тенденцией к непрерывному росту, непрерывному поднятию интереса и поддержки среди широких кругов.

К этому надо прибавить, что хотя Московское психологическое общество было совершенно вольной организацией, но оно мыслило себя состоящим «при Московском университете», т. е. действующим в духе и в строго научных традициях старейшего и славнейшего из русских университетов, для которого дороги связи с учеными корпорациями всего мира и с мировыми учено-культурными традициями. Общенаучный и общекультурный высокий уровень Московского психологического общества виден из состава его почетных членов, членов-учредителей и действительных членов. К числу упомянутых членов относятся буквально все крупнейшие представители науки, искусства, литературы и общественности, и притом не только русских, но и иностранных. Московское психологическое общество было своего рода широким демократическим парламентом философии и культуры с явной тенденцией к международности. И это, может быть, особенно и вызывало в особенной степени ту травлю левой печати, о чем со скорбью упоминает Грот в своей юбилейной речи на торжественном сотом заседании 21 февраля 1893 г. Ибо и тогда было ясно на основании французского опыта якобинской революции, на основании Парижской коммуны 1871 г., а теперь стало окончательно ясно после утвердившейся на долгие годы, быть может, на века, диктатуры нечаевщины, ткачевщины и марксизма во всем мире, что господство «левых» — это отнюдь и не демократия, и не свобода, но самая жестокая и нетерпимо варварская, кровавая из деспотий, из когда-либо бывших в мире, с безраздельным господством отнюдь не рабочих и крестьянских масс, а элиты снизу, одного партийного течения, огнем и мечом истребляющего все прочее, не только с ним несогласное и расходящееся во мнениях, но вообще все то, что не оно. Правота и широкая терпимость установки Московского психологического общества видна уже из того, что оно приемлет тех, кто отвергает его принципы. Мало того, по своему общему составу общество скорее было леволиберальное — откуда и происходило ледяное отношение к нему официальных кругов. Но и этого было мало травившим общество бандитам печати: им, поносившим последними словами Льва Толстого за то, что у него героями иногда являются люди титулованные и знатные, нужен был не либерализм, хотя бы самый широкий, но кровавый застенок, массовые казни («3 миллиона голов») и груды пепла из сожженных сокровищ мировой культуры.Такогоудовлетворения Московское психологическое общество не могло дать предшественникам Дзержинского, Ленина и Сталина и предпочло, подобно Сократу, «само претерпеть несправедливость, чем причинить ее кому-нибудь другому». Оно и претерпело ее, когда травившие его в печати стали, наконец, у власти.

Чтобы показать широту культурного диапазона Московского психологического общества, рассмотрим состав его членов к моменту юбилейного сотого заседания, т. е. к началу 1893 г.

Почетные члены

ТроицкийМатвей М<ихайло>вич, заслуженный профессор Мос<ковского> унив<ерситета> — известный позитивист и эмпирист английского типа, резкий противник метафизики.

ЛегонинВиктор Сергеевич, заслуж<енный> проф<ессор> Мос<ковского> унив<ерситета>.

СоловьевВладимир Сергеевич, знаменитый философ, религиозный метафизик, поэт и левый либерал-западник.

ЧичеринБорис Николаевич, знаменитый философ и историк права, гегельянец и либерал умеренно-социалистического толка.

СеченовИван Михайлович, профессор Московского университета, физиолог, известный материалист, чрезвычайно популярный <у> шестидесятников и ныне почитаемый большевиками в качестве своего предшественника именно за материализм и безбожие.

КозловАлексей Александрович, профессор философии Киевского университета, лейбницианец творческого типа, борец против шестидесятничества, оплеванный «Больш<ой> энциклопедией», органом еврейско-русской радикальной интеллигенции, умудрявшейся в царское время быть чем-то вроде «Советской энциклопедии», изданной в 1938 г. и ничем от нее не отличавшейся — включая и господство в ней еврейского элемента.

БэнАлександр (Англия), известный психолог-эмпирист, позитивист и один из вдохновителей проф<ессора> Троицкого.

ВундтВильгельм (Германия), мировая знаменитость, глава научной психофизиологии второй половины XIX в., умеренный позитивист с наклонностью к метафизическому сциентизму.

ГельмгольцВильгельм (Германия), мировая знаменитость, величайший физик второй половины XIX в., психофизиолог, музиколог, мыслитель в духе утонченного сциентического позитивизма, явление, родственное более позднему Анри Пуанкаре.

Дюбуа-Реймон(Германия), величайший физиолог середины XIX в., противник германского материализма и философского варварства, возникшего в Германии на этой почве, и противник претензий на сциентически-позитивистическое всезнание, автор знаменитой формулы — <«Ignoramus et ignorabimus»>[794].

РибоТома (Франция), мировая знаменитость, один из величайших психологов второй половины XIX и начала XX в., специалист по психологии чувств, умеренный позитивист, имевший очень большое влияние в России.

РишеШарль (Франция), мировая знаменитость, психофизиолог, метапсихик, тоже имевший очень большое влияние в России, где, впрочем, позитивисты старались всячески затушевать крайне неприятное и даже скандальное для них занятие Рише метапсихикой, в которой великий ученый и составил себе мировое имя.

СэджвикГенри (Англия), знаменитый геолог с мировым именем и с наклонностью к позитивистической натурфилософии, один из основателей современной геологии.

Действующие члены Московского психологического общества к моменту его сотого заседания (февраль 1893)

АбрикосовАлексей Алексеевич.

АбрикосовНиколай Алексеевич.

АдольфАндрей Викентьевич, преп<одаватель> гимн<азии>.

АстафьевАндрей Викентьевич, философ по специальности, прив<ат>-доц<ент> Моск<овского> унив<ерситета>.

Архимандрит Антоний, ректор Моск<овской> дух<овной> академии.

БаженовНиколай Николаевич, доктор-психиатр.

БартеневЮрий Петрович.

БасистовАлексей Павлович.

БезобразоваМария Владимировна.

БезобразовПавел Владимирович, прив<ат>-доц<ент> Моск<овского> унив<ерситета>.

БобровЕвгений Александрович.

БоголеповНиколай Павлович, проф<ессор> и ректор Моск<овского> унив<ерситета>.

БоборыкинПетр Дмитриевич, писатель.

БелкинАлексей Сергеевич, прив<ат>-доц<ент> Моск<овского> унив<ерситета>, по спец<иальности> философ.

БрунМихаил Исакиевич, прис<яжный> пов<еренный>.

БуцкеВиктор Романович, доктор-психиатр.

БыковскийКонстантин Михайлович, архитектор.

ВведенскийАлександр Иванович, проф<ессор> С<анкт->П<етер>б<ургского> университета, философ по специальности.

ВведенскийАлексей Иванович, проф<ессор> Московск<ой> дух<овной> академии, философ по специальности.

ВентцельКонстантин Николаевич.

ВеселовскийАлексей Николаевич, проф<ессор> Московск<ого> унив<ерситета>.

ВикторскийСергей Иванович, прис<яжный> поверенный.

ВиноградовПавел Гаврилович, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>.

ВырубовГригорий Николаевич, писатель, специалист-философ, известный позитивист, сотрудник Литтре, впоследствии французский подданный.

ВульфертАнтон Карлович, проф<ессор> Демидовского лицея.

ГамбаровЮрий Степанович, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>.

ГерасимовОсип Петрович, преп<одаватель> гимназии.

ГерьеВладимир Иванович, проф<ессор> Моск<овского> университета.

ГиацинтовВладимир Егорович, преп<одаватель> гимназии.

ГольцевВиктор Александрович, писатель.

ГорбовНиколай Михайлович.

ГротНиколай Яковлевич, профессор философии Московского унив<ерситета>.

Де РобертиЕвгений Валентинович, писатель, известный позитивист, специалист-философ.

ДерюжинскийВладимир Федорович, проф<ессор> Дерптского университета.

ДрильДмитрий Андреевич, писатель.

ДурдуфиГригорий Николаевич, доктор медицины.

ЕлеонскийНиколай Александрович, священник, профессор Московск<ого> унив<ерситета>.

ЖуковскийНиколай Егорович, проф<ессор> Московск<ого> унив<ерситета>, мировая величина.

ЗеленогорскийФедор Александрович, проф<ессор> Харьковского унив<ерситета>, философ по специальности.

ЗерновДмитрий Николаевич, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>, знаменитый анатом.

ЗографНиколай Юрьевич, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>.

ЗверевНиколай Андреевич, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>, философ по специальности.

ИвановскийВладимир Николаевич, впоследствии проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>, философ по спец<иальности>.

ИванцовНиколай Александрович, прив<ат>-доц<ент> Московского университета.

ИванюковИван Иванович, профессор.

КазанскийАлександр Иванович, прив<ат>-доц<ент> Новорос<сийского> унив<ерситета>, спец<иалист>-философ.

КареевНиколай Иванович, проф<ессор> С<анкт->П<етер>б<ургского> унив<ерситета>, знаменитый историк, философ позитивис<т>.

КаринскийМихаил Иванович, проф<ессор> С<анкт->П<етер>б<ургской> дух<овной> акад<емии>, знаменитый логик-философ.

КаленовПетр Александрович, преп<одаватель> гимн<азии>.

Граф КомаровскийЛеонид Алексеевич, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>.

Граф КапнистПавел Алексеевич, попечитель Моск<овского> учебн<ого> округа.

КлючевскийВасилий Осипович, проф<ессор> Московского унив<ерситета>, знаменитый историк, мировая величина.

КолубовскийЯков Николаевич, историк философии, преп<одаватель> С<анкт->П<етер>б<ургских> высш<их> женс<ких> курс<ов>, а после профессор.

КониссиДаниил Павлович (японец), историк философии Дальнего Востока.

КорелинМихаил Сергеевич, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>, знаменитый историк итальянск<ого> Ренес<санса>.

КорниловАлександр Александрович, доктор-психиатр.

КорсаковСергей Сергеевич, психиатр, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>, мировая величина.

КоршФедор Евгеньевич, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>, известный журналист и переводчик-философ.

КузьминВасилий Иванович, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>.

ЛаннФердинанд (француз), писатель.

ЛангеНиколай Николаевич, прив<ат>-доц<ент>, впоследствии профессор Новороссийск<ого> унив<ерситета>.

ЛеоноваОльга Васильевна.

ЛесевичВладимир Викторович, известный позитивист, писатель-философ и политический деятель леворадикального толка.

ЛопатинЛев Михайлович, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>, знаменитый философ.

ЛютославскийВиктор Францевич, прив<ат>-доц<ент> философии Казанского унив<ерситета>, знаменитый платоновед.

МаклаковАлексей Николаевич, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>.

Граф МамунаИван Андреевич, врач.

МензбирМихаил Александрович, проф<ессор> Моск<овского> универс<итета>, знаменитый биолог.

МинцловРудольф Рудольфович.

МитрофановПавел Ильич.

МихайловскийНиколай Константинович, известный писатель левонароднического толка, духовный автор преступления 1 марта 1881 г., позитивист, тенденциозный критик крайнего левого крыла.

МихайловскийВиктор Михайлович, преп<одаватель> гимназии.

МлодзеевскийБолеслав Корнелиевич, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>.

МокиевскийПавел Васильевич, доктор медицины.

МороховецЛев Захарович, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>.

НекрасовПавел Алексеевич, профессор Моск<овского> унив<ерситета>, известный математик.

НерсесовНерсес Иосифович, проф<ессор> Московского унив<ерситета>.

ОболенскийЛеонид Егорович, писатель, философ по специальности, переводчик философских книг, умеренный позитивист.

ОгневИван Флорович, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>, философ школы Лопатина.

ОхоровичЮлиан (поляк), писатель.

ПавловАлексей Степанович, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>, известный геолог.

ПетровскийАлександр Григорьевич, врач.

ПлевакоФедор Никифорович, прис<яжный> поверенный, один из величайших ораторов-мыслителей России, давший непревзойденные образцы судебного красноречия.

ПоливановЛев Иванович, директор гимназии, один из величайших педагогов России.

ПоспеховДмитрий Васильевич.

ПреображенскийВасилий Петрович, писатель, замечательный философ, также музиколог.

ПреображенскийПетр Васильевич, преп<одаватель> гимназии.

РадловЭрнест Львович, библиотекарь Импер<аторской> публичн<ой> библ<иотеки> и преп<одаватель> в Правовед<ческом училище>, замечательный ученый историк философии и вообще энциклопедический знаток философии.

РачинскийГригорий Алексеевич, известный педагог и религиозный мыслитель.

РотВладимир Карлович, доктор-невропатолог.

РоссолимоГригорий Иванович, доктор-невропатолог.

РутковскийЛ. В.

Саввей-МогилевичФедор Андреевич, доктор-психиатр.

СербскийВладимир Петрович, доктор-психиатр, впоследствии проф<ессор> Моск<овского> ун<иверситета>, очень известный ученый, преемник проф<ессора> С. С. Корсакова.

Серджи, проф<ессор> психологии (итальянец).

СикорскийИ. А., профессор Киевского университета, известный психолог и психиатр.

СмирновАполлон Иванович, проф<ессор> Казанского унив<ерситета>, философ.

СоболевскийВасилий Михайлович, редактор газеты.

СтолетовАлександр Григорьевич, проф<ессор> Моск<овского> унив<ерситета>, известный физик.

СтраховНиколай Николаевич, философ-гегельянец, литературный критик и писатель энциклопедического охвата.

СтрувеГенрих Егорович, проф<ессор> Варш<авского> унив<ерситета>.

ТанеевВладимир Иванович, прис<яжный> пов<еренный>, музыкант и брат знаменитого композитора и теоретика музыки — мыслителя.

ТимирязевКлиментий Аркадьевич.

ЦеллерЭдуард (Германия), известный историк древней философии с мировым именем, неокантианец позитивистического толка, прилежный исследователь, малоталантливый, но полезный.

Члены-учредители (все известные профессора Московск<ого> унив<ерситета>)

АнучинДмитрий Николаевич.

БогдановАнатолий Петрович.

БугаевНиколай Васильевич.

КовалевскийМаксим Максимович.

КожевниковАлексей Яковлевич.

ЗверевНиколай Андреевич.

КолоколовГеоргий Евграфович.

МиллерВсеволод Федорович.

МуромцевСергей Андреевич.

СтороженкоНиколай Ильич.

ФортунатовФилипп Федорович.

ЧупровАлександр Иванович.

Что касается действительных членов Московского психологического общества, то их состав в еще большей степени подчеркивает универсальный общекультурный характер этого общества. И именно характерно для русскогоРенессанса, что общий подъем культуры стал под эгиду и под символ подъема культуры философской и научно-философской. Это особенно надо иметь в виду по той причине, что не только за границей, но и в самой России, среди русских — даже по сей день, в эмиграции в особенности, часто приходится сталкиваться с мнением, которое надо признать господствующим, что Россия, будучи страною музыки, балета и литературы, есть страна отсталая в области науки и философии. В общем это мнение надо признать, безусловно, неверным — и притом по всем отраслям научно-философских знаний, и особенно по всем отраслям точных наук, как физико-математических, так и гуманитарных, историко-филологических — в обеих отраслях Россия часто занимает передовые, ведущие и ключевые позиции.