Существуют «ведущие образы» (Leitbilder) и «ведущие линии» (Leitfäden), выражаясь в терминах Кюнкеля[33](Fritz Künkel). По этим образам и «линиям» изучается и определяется характер не только отдельных людей, но и целых наций. Эти ведущие образы и «линии» проявляют себя как в типах литературно-словесного творчества (народного и индивидуального), так и в изречениях, афоризмах, поверьях, загадках, народно-мифологических представлениях, даже суевериях и предрассудках, которые уже давно стали предметом самого тщательного изучения со стороны этнографов и психологов народов (Völkerpsychologie).

Нередко изложение курса древней философии начинают с изложения изречений т<ак> н<азываемых> «семи мудрецов». Сокровищница русского фольклора может быть названа изречениями многомиллионного мудреца. Мысли эти большей частью строго и прилично выражены, хотя нередки случаи чрезвычайно острого, резкого и необычайно блестящего остроумия. Русский народ вообще наделен, подобно англосаксам, чрезвычайным даром юмора. Это соединение разочарованной мудрой практичности с темпераментным блестящим остроумием и вообще с накопление<м> контрастов делает народную философию русских явлением совершенно исключительным. Мы приводим избранные образчики, руководствуясь по большей части классификацией, данной в 2-томном собрании «Пословиц русского народа», сделанных известным фольклористом, знатоком русского языка и писателем Владимиром Ивановичем Далем[34](Wladimir Dahl).

Сначала мы приведем пословицы и поговорки, касающиеся Бога и религии. Далее — пословицы, касающиеся житейской суеты в<о> времени и мудрой разочарованности в соединении с житейским практицизмом; далее очень важная трудовая мистика хлеба, пословицы, касающиеся разных житейских положений любви, брака, семейной жизни, трагедии человеческого существования, смерти и др.

Не надо забывать, что предлагаемый материал народной русской мудрости самым тесным и органическим образом связан с гением русского языка, с тем, что наука называет «фольклором», и что поэтому здесь перед нами прежде всего художественные произведения, оценить которые можно вполне только в подлиннике. Замечательный русский поэт XIX в. князь Вяземский сказал по этому поводу:

При всем том человек есть всегда человек, и общечеловеческие черты, сквозящие в русских пословицах сквозь их яркое своеобразие, делают их общечеловеческою ценностью, подобно и несравненной русской литературе, которая ведь тоже укоренена в гении народного духа и родного языка. То же самое следует сказать о русской музыке.

Не следует забывать, что философия и литература (особенно в Древней Греции, в англо-саксонских странах и в России) в очень сильной степени зависят друг от друга — и довольно часто великие философы бывают большими писателями, а великие писатели сплошь и рядом бывают наделены большим мыслительским даром, достигающим порою ослепительной гениальности. В качестве примеров достаточно назвать такие имена, как Платон, Бонавентура, Данте, Шопенгауэр, Паскаль, Ницше, Шекспир, Достоевский, Тютчев... Русский народ как органическое целое с его гениальным художественным языком, величайшей в мире народной музыкой (песней) и поэзией отличается и гениальной остротой мысли. В части русских пословиц, как и вообще всего фольклора, отразилась драма поляризации русского миросозерцания в виде двух душ — языческой и христианской, драма их конфликта, страстного дионисического неистовства и аскетической, моральной резиньяции. Ее с особенной силой выразил гениальный русский поэт-мыслитель XIX в. Федор Иванович Тютчев (1803-1873), в котором как бы говорит русский народ в значительной его части. Вот характерные в указанном смысле стихи:

«Сладкая стрела христианства ноет в нашем сердце»[37], — говорит В. В. Розанов, оригинальный мыслитель и блестящий стилист XIX в., и эта боль — не только в сердце, но в мозгу и во всем существе — и есть один из главных источников русского народно-художественного и мыслительски-философского, метафизического творчества.

Русские пословицы подавляют своим качеством и количеством. В них отразились самые разнообразные качества национальной одаренности и национальных особенностей. Тут и проницательный здравый смысл, едкое остроумие, ирония, злой сарказм, невинный юмор и безобидная шутка, но тут же и полная разочарованность, пессимизм и нигилизм отчаяния. Но наряду с этим — величавое благолепие, мистический идеализм несравненной глубины, поэзия и святость.

«Семь мудрецов» (выражаясь фигурально) русской народной «предфилософии» так великолепно и обильно представлены, что является невольное искушение, остановившись на них, объяснить этим, а также духовно глубокой русской литературой — сравнительно малую по количеству представленность русской университетской философии, хотя она и дала тоже миру несравненные сокровища, как мы это увидим дальше. Но если взять всю русскую мысль в целом, присоединив к этому богословски-метафизическую мысль, — то картина получится в высшей степени внушительная...

Что касается хронологии русских пословиц, то они создавались на протяжении всей тысячелетней с лишним истории России. Впрочем, по количеству материал здесь преобладает сравнительно новый, прибл<изительно> с конца XVII и с начала XVIII в. И действительно, это период, когда с особенной силой и мощью развязывается мыслительская и литературно-творческая деятельность России и ее народа. Это период расцветающей мысли и развязывающегося языка. Эксцессы той эпохи — это характерные эксцессы избытка творческих сил. При всем том мысль выражается большей частью строго и прилично. Рассмотрим сначала ряд пословиц, касающихся религии и всего того, что с нею связано. Ведь это первооснова мысли, творчества, эстетического вкуса. Очень часто этого рода пословицы — это ряд выбранных и прошедших через народный дух мест из Св<ященного> Писания обоих Заветов. Что многие из этих пословиц были составлены либо грамотеями, либо сочинены в их окружении, в этом трудно сомневаться.

Начнем с пословиц, обнаруживающих религиозно-моральную вдумчивость.

«Умная голова разбирай Божьи дела» (Даль, I, 4).

«Не конь везет, Бог несет» (Даль, I, 6).

«Живем, поколе Господь грехам нашим терпит» (Даль, там же).

«Все мы под Богом ходим» (Даль, I, 4).

Дальнейшие пословицы связаны с идеей, что Бог все перемогает, долготерпит, но зато строго судит.

«Сильна Божия рука» (Даль, I, 1).

«С Богом не поспоришь» (Даль, I, 4).

«Бог виноватого найдет» (Даль, I, 5).

«Бог долго ждет, да больно бьет» (Даль, там же).

Это, несомненно, вариант апостольского объяснения кажущейся «медленности» правосудия Божия: «не коснит Бог, но долготерпит».

«Бог и слышит, да не скоро скажет» (Даль, I, 5). Есть основания предполагать, что эта пословица есть ответ на возникающее сомнение в промысле Божием, в справедливости Высшего суда или даже в его существовании. Этого типа пословицы возникли от соприкосновения народа с прицерковной средой.

Другие пословицы связаны с упованием на милость Божию.

«У Бога милости много» (Даль, I, 1).

«Никто не поможет, так Бог поможет» (Даль, I, 3).

«Страшен сон, да милостив Бог». Это знаменитая, очень распространенная пословица, содержащая в себе очень тонкую мысль о призрачности зла и о реальности добра, исходящего от Бога. В этой же пословице психологически передано чувство облегчения от пронесшейся мимо беды, освобождения Богом от рока, от оккультных ужасов метапсихики.

«Бог — старый чудотворец» (Даль, I, 4). Эта пословица обязана своим происхождением гениальному стилисту XVII в. — знаменитому протопопу Аввакуму, одному из величайших русских писателей.

«Жить — Богу служить» (Даль, I, 1).

Очень характерны и многочисленны пословицы, выражаюшие мысль, что без Бога не может быть удачи — как бы варианты известного евангельского текста «без Меня не можете делать ничего»[38]с соответствующими параллельными местами из Ветхого Завета. К этому присоединяется очень важная, особенно для нашего времени, тема безблагодатного, проклятого труда.

«И рано встал, да Бог не пристал» (Даль, I, 7).

«Без Бога — ни до порога» (Даль, там же). Эта пословица — одна из самых популярных.

«Кто не окрестясь за стол садится, с тем ест и пьет дьявол» (Даль, там же).

Следующая пословица соединяет смысл предыдущей с мыслью о субстанциальной святости, мистической благодатности хлеба. Мысль эта очень характерна для русского народа, она вошла ему в плоть и кровь, связавшись с мыслью о святости земледельческого труда, что легло в основу последних произведений гр<афа> Льва Толстого.

«Хлеб-соль величай» (Даль, I, 70).

Далее очень жуткая пословица, осуждающая бытовое безбожие т<ак> н<азываемых> «образованных слоев» общества и приравнивающая их к животным.

«Скоромничают (т. е. едят в постные дни скоромное) бары да собаки».

Многочисленные пословицы, говорящие о силе молитвы, о молитвенном заступничестве святых и о вездеприсутствии Божием.

«Молитва места не ищет» (Даль, I, 9).

«Наше место свято» (Даль, там же). Эта пословица также употребляется народом как краткая молитва-заклятие против действия нечистой силы.

«Коротка молитва “Отче наш”, да спасает» (Даль, I, 9).

«Проси Николу, а он Спасу скажет» (Даль, I, 7).

«Никола на море спасает, Никола мужику воз поднимает» (Даль, I, 11).

Есть пословица, содержащая горькое, саркастическое осуждение тех, кто лишь в беде помнит о Боге, а по миновении беды о Боге забывает.

«В тревогу — и мы к Богу, а по тревоге — забыли о Боге» (Даль, I, 11). Евангельские слова о бесплодности молитвы, исходящей от злого и нечистого помышления, отразились в такой пословице:

«Лихо думаешь — не по что Богу молиться» (Даль, I, 23).

«Бог один, да молельщики неодинаковы» (Даль, там же).

Идея о том, что представление о Боге связано с высотой и чистотой веры, отразилась на пословице:

«Какова вера — таков у него и Бог» (Даль, там же).

В связи с этим явно осуждающий характер имеет пословица ярко выраженного психологического типа:

«Менять веру — менять и совесть» (Даль, там же). Эта пословица по духу своему отразила устойчивое блюдение народом своей родной веры как оплота морали. Связь веры с моралью — одна из любимых идей как простого народа, так и русской интеллектуальной элиты. Отсюда — ярко выраженная идея милосердия и любовь к св. Иоанну Златоусту.

«Где гроза, там и вёдро» («вёдро» — сухая, хорошая погода. Даль, I, 27). Или: «Отколе гроза — оттоле и вёдро» (там же). Это словно варианты из древнего Анаксимандра. В связи с этим наблюдается в народе своеобразный космологический детерминизм, иногда явно астрологического характера. Говорят, напр<имер>: «Под счастливой (или несчастливой) звездой (или планетой, “планидой”) родился» (Даль, I, 32). На юго-западе России существует даже соответствующее прилагательное: «планетный», «планетная» — в смысле рокового, большей частью зловещего, безумного. В связи с этим — «жеребьевое» понимание судьбы, ее жеребьевая символика, на которой настаивал в свое время и Платон.

«Кому вынется, тому сбудется, не минуется» (Даль, I, 31). Особенно это касается эротики, любви и брака. Возлюбленный и также жених именуется «суженым». В художественной литературе и в музыке с особенной яркостью можно проследить это трагическое двуединство эроса, брака и любви, где, согласно народному переживанию, Лик Божий обращается к миру совершенно неожиданной и грозно непонятной стороной. В «Евгении Онегине» Пушкина мы, напр<имер>, встречаем такое место (гадание девушек о судьбе Татьяны):

Позже в конце романа Татьяна говорит:

Здесь мы переходим к жуткой теме греха, падения, несчастья. Народ очень хорошо понимал и отличал вину в грехе от его роковой силы. Он не жалеет красок для живописания и находит все оттенки от осуждающей иронии до предельного ужаса пред хаосом иррационального и непонятного.

«Грехи тяжки» (Даль, I, 12). Это любимая поговорка, часто повторяется по множеству поводов, а иногда и без повода, как бы в качестве постоянного себе напоминания о «мире, лежащем во зле». Народ как бы хочет сказать этим, что все в мире идет плохо оттого, что мы все грешим. В частности, если священники плохи, так это оттого, что они отражают грехи всех своих прихожан. Все грешны, и часто, если не всегда, грех одного есть причина греха другого.

«Согрешили попы за наши грехи» (Даль, I, 12). Народ делает тонкое наблюдение о «смехотворности», внутренней несерьезности греха и зла (= «беса»), о их пошлости и ничтожестве.

«Что грешно, то и смешно» (Даль, I, 13).

Грех связан с отходом от Бога и с онтологическим оскудением:

«Беден бес оттого, что у него Бога нет» (Даль, там же).

То, что греховно, т. е. что от диавола, то «прилипчиво», обладает роковой силой. Но то, что от Бога, то обладает подлинной силой, преодолевающей рок греха.

«Вражье-то лепко, Божье-то крепко» (Даль, I, 13).

Особенно ярки зловещие пословицы, описывающие роковой характер греха и злой, вражьей силы.

«Неровен час». «Всяк бывает». «Чего доброго». «Чем чёрт не шутит». (Даль, I, 42).

Отсюда и характерное наименование чёрта «шутом» и соответствующая характеристика его злых действий.

«Я за порог (или за пирог), а чёрт поперек» (Даль. Толковый словарь. Изд. 1882. Т. IV. С. 615).

«Чем чёрт не шутит: из дубинки выпалит» (Даль, там же). В этой пословице выражена очень интересная идея дурного, бессмысленного, злого чуда. Народный пессимистический юмор на тему о «чёрте» — буквально неисчерпаем и ослепительно блестящ. Он отразился в особой степени в творчестве Гоголя. Злое бессилие перед роковым ходом вещей нашло необычайно остроумную, насмешливо-ироническую форму в пословице: «Скачет баба и задом и передом, а дело идет своим чередом» (Даль. Толковый словарь. Т. IV. С. 609).

«Жди череду, как вон понесут» (Даль, там же).

Особенно ядовита, пессимистична, прямо-таки ужасна пословица о полной диспропорции человеческой ценности и заслуги — славы, т. е. благоприятствующего рока, ничего общего ни с заслугой, ни с ценностью не имеющего.

«Честь честью, да славы нет» (Даль. Толк<овый> слов<арь>. Т. IV. С. 617).

На почве формального соравенства смысла и бессмыслицы, доброго рока и рока злого получается как бы онтологический нигилизм, абсолютное ничтожество бытия и хаос экзистенции.

«Счастье с несчастьем смешалось — ничего не осталось» (Даль. Пословицы. Т. I. С. 45).

Ирония по поводу неправды жизненного рока очень походит на судейскую неправду, на проделки дурного, несправедливого суда. Здесь народная мудрая наблюдательность оказывается мощной опорой для творчества гр<афа> Льва Толстого, как это мы увидим дальше.

«На деле прав, а на бумаге виноват» (Даль, I, 186).

«Перо в суде, что топор в лесу» (прибавка: «что захотел, то и вырубил»; Даль, I, 189).

«Неправдой суд стоит» (Даль, там же).

«Лошадь с волком тягалась — хвост да грива осталась» (Даль, там же).

Слабость и порочность суда, правопорядка связаны в пессимистическом представлении народа с общей моральной дефективностью человека, где зло и соблазны скованы в одно роковое кольцо (video meliora proboque, détériora sequor[39]).

«Аленький цветок бросается в глаза» (Даль, I, 193).

«Всякое дело крепко до искуса» (Даль, I, 195).

«В чужую жену чёрт ложку меду кладет» (там же).

«Что дурно, то и потачно» (там же).

«Да это дело нехорошее... А дай-ка попробуем» (там же).

«Слушай народ, что чёрт-эт орет» (там же). Это, несомненно, насмешка над пропагандой и вообще над демагогией.

«Панкрат лезет на небо, а чёрт тянет за ноги (там же).

«Около святых черти водятся» (Даль, I, 196).

«Было бы болото, а черти найдутся» (Даль, I, 200). Эта пословица очень распространена и популярна.

Наконец, в этом же духе пословица, словно взятая из Шопенгауэра: «Не умом грешат, а волей» (Даль, I, 198).

Вообще, блестяще представлены пословицы с оттенком не только морального пессимизма, но даже морального отчаяния, с иронией по поводу пустоты и ничтожества отговорок и самооправданий человека.

«Всех причин не переслушаешь» (Даль, I, 201).

«Мала причина, да грех велик» (Даль, I, 203).

«Не идет Федора за Егора, а Федор идет, так Егор не берет» (Даль, I, 206).

«На зеркало не пеняй, что рожа крива» (Даль, I, 206). Эта пословица чрезвычайно популярна. Она взята в качестве эпиграфа к гениальной сатирической комедии Гоголя «Ревизор», которая, несмотря на свой ужасающий реализм, имеет, согласно замыслу автора, нравственно-богословский и даже эсхатологический смысл.

Теперь мы вступаем в область русского народного пессимизма, обнаруживающего огромный мыслительский и тайнозрительный дар русского народа — и все это в неизменной художественной форме самого высокого качества.

«Охай не охай, а вези до упаду» (Даль, I, 343).

«Век живи, век учись, а умри дураком» (Даль, там же). Эта пословица очень любима и популярна.

В свое время проф. И. И. Лапшин в книге «Философия изобретения и изобретение в философии» (1922) отметил иллюзионизм в духе Шопенгауэра нижеследующей замечательной и популярной пословицы: «Только во сне сдалося, будто на свете жилося» (Даль, I, 345).

Большинство пессимистических пословиц связано с ужасами жизни и ужасами смерти. Их можно было бы резюмировать словами великого, преждевременно погибшего на дуэли русского поэта М. Ю. Лермонтова «Жизнь ненавистна, но и смерть страшна»[40].

«Не на живот рождаемся, а на смерть» (Даль, I, 337). Это как будто предварение идеи Гейдеггера о Sein zum Tode[41].

«Жизнь надокучила, а к смерти не привыкнешь» (Даль, I, 335).

«Век живучи, не усмехнешься» (Даль, там же).

«Жить грустно, а умирать тошно» (Даль, I, 336).

«Горько, горько, а еще бы столько» (Даль, там же).

«Кто родится — кричит, кто умирает — молчит» (Даль, там же).

«Счастья ищи, а в могилу ложись» (Даль, I, 337). Обе эти пословицы получили музыкальное выражение у великого русского композитора П. И. Чайковского (1840-1893) в его гениальной 6-й (Патетической) симфонии и других произведениях.

«От судьбы не уйдешь» (Даль, I, 31).

«Жди как вол обуха» (Даль, I, 32). Тема рока, в пределе тема смерти — основная тема трех последних симфоний Чайковского (4-й, 5-й, 6-й. Это не считая ряда других его произведений).

«Беда беду накликает» (Даль, I, 36). Здесь народ подметил и выразил с художественным лаконизмом закон «черных серий».

Особенно чувствуются эти роковые полосы в нижеследующих белорусских пословицах.

«Рака з ракою зливаютца» (И. А. Сербов.Белоруссы-сакуны. Петроград, 1915).

«Иде бяда за бядою» (там же).

«Туташка малы лясок, а вэн тамака за галом вяликия драмучыя ляса» (там же).

В связи с этим — разочарованность и ирония.

«Глядишь вдоль, а живешь поперек» (Даль, I, 34).

«С дурной рожи, да еще и нос долой» (Даль, там же). Здесь в иронической и резко очерченной драматической форме передано то, что именуется «неудачливостью», «преследованиями судьбы» и что выражено в жутких евангельских словах: «всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» (Матф. 25, 29).

«Где муха не летала, а к пауку попала» (Даль, I, 38).

«Хватил, как шилом патоки» (Даль, I, 37). Эта злая и удивительно острая, картинная пословица говорит о том, что ничтожное наслаждение часто покупается несоразмерно дорогой ценой и жестокими страданиями. Нижеследующая пословица говорит в ироническом тоне о слепой несправедливости судьбы:

«Милому дядюшке, да горькая часть» (Даль, I, 37).

Полна скорби и революционного негодования пословица:

«Жизнь дает один только Бог, а отнимает всякая гадина» (Даль, I, 338).

Есть однако много пословиц, указывающих на Промысел Божий в назначении часа смертного. Некоторые из них полны мрачного сарказма.

«Бог души не вынет, сама душа не выйдет» (Даль, там же).

«Пришла смерть по бабу — не указывай на деда» (Даль, I, 341).

«От всего вылечишься, кроме смерти» (Даль, I, 344).

«Нет ли, бабушка, отмогильного зелья?» (Даль, там же).

В богословско-метафизическом смысле интересны нижеследующие пословицы, проникнутые вполне евангельским строгим духом:

«Что копили, того не заберем, а о чем не пеклись, то с собой понесем» (Даль, I, 346).

«Что припасла душа, то и на тот свет понесла» (Даль, I, 349). В этом переживаемая народом правда Божия. Мы подходим к центральному понятию народного русского миросозерцания, к его сияющему солнцу, к драгоценнейшему созданию русского духа, именно к понятию правды. Этот термин, непереводимый на другие языки, имеет смысл одновременно гносеологический и моральный. Слово правда, вернее, понятие, им выражаемое, вполне сократического типа, и в нем одном уже содержится целое стройное миросозерцание, уже переходящее в настоящую и притом очень высокого полета философию. В. И. Даль так определяет это слово: «истина на деле (т. е. гносеологическая истина. —В. И.), истина во образе, во благе; правосудие, справедливость» (Даль, Толковый словарь, III, 391). Все дело в органическом синтезе этих понятий. Народ русский вообще сознательно не отделяет «правды-истины», т. е. теоретической истины, от «правды-справедливости», т. е. истины практической. Равным образом народ не отделяет права от нравственности, а нравственности от милосердия и от любви. Отсюда вполне христианское понимание правопорядка, государственности, котор<ая> для него не просто «этический минимум» (das ethische Minimum), согласно Еллинеку (Jellinek)[42], но скорее «этический максимум». Отсюда — моральная встревоженность народа в совершенно особом, необычном смысле этого слова. Отсюда и тот факт, что для ранних русских революционеров первой половины XIX в. слово «республика — звучало нравственно»[43](по свидетельству известного мыслителя и писателя А. И. Герцена). У самого народа в понятие «Царя-Батюшки» вкладывалось то же самое понятие, что революционерами в республику, т. е., прежде всего, высокий нравственный идеал. Поэтому и перевод соответствующих мест Св<ященного> Писания, где стоит греч. δικαιοσόνη (лат. justitia) звучит по славяно-русски не как «юстиция» — «справедливость» и не как формально безупречная каноническая «норма», но как понятие, выражающее, скорее всего, то, что можно было бы назвать «верховным благом» с бесконечным или вообще неопределенно широким захватом, и смысл которого по существу онтологический и аксиологический (соотв<етственно> τό αγαθόν и прилаг<ательное> αγαθός). Можно даже сказать, что в народном миропонимании «правда» соответствует «Абсолюту» философов, но, конечно, взятому экзистенционально, а не отвлеченно (т. е. эссенциально), а «правый», «праведник» соответствует «имеющему онтологический корень». Отвлеченной, бескачественной онтологии, где, по Гегелю, в начальной стадии феноменологии духа и логико-онтологического процесса «бытие = небытию» и нет, стало быть, разницы между признанием бытия Божия и его отрицанием, где нравственный смысл бытия отсутствует, — такой концепции народ не знает, да и знать не хочет. Народ скорее наклонен вместе со святоотеческой, «филокалийной» письменностью воспринимать «правду» как высшую красоту, т. е. подходить к ней с критерием, если так можно выразиться, верховно эстетическим. Правда прекрасна, и к ней стремятся, как стремятся к прекрасному объекту — потому что она есть самоценность, ценность в себе. Правду надлежит делать, потому что она — прекрасная правда и потому что противоположное ей, т. е. «кривда», даже если она физически сильнее «правды» и практически выгоднее, — все же отвратительна, мерзка, безобразна. Гонимую «правду» (а правда всегда гонима) следует поэтому предпочитать торжествующей «кривде». Народ, кстати, считает, что в этом мире почти всегда торжествует «кривда». Здесь своеобразный «трагический эстетизм» правды. В этом миросозерцании много от сократо-платонизма и от святоотеческой письменности в ее неразрывной связи с библейски-евангельской идеологией. Такое понимание «правды» и долга христианина не только не приводит народ к равнодушию и к квиетизму, но, наоборот, делает его чрезвычайно чувствительным к практическому исполнению идеалов правды, к их практической реализации здесь, на земле. К этому народ относится с эротической, если так можно выразиться, ревностью. Отсюда и легкость, с которой народ прислушивается к революционной и социально-утопической пропаганде. Но и формально-юридическое блюдение «правды», простое выполнение честным человеком его т<ак> н<азываемого> «гражданского долга» весьма ценится народом в качестве шага в направлении к абсолютной полноте «правды», т. е. царства Божия. Но, конечно, и такое формальное блюдение законов самих по себе народ не считает самостоятельной аксиологической категорией, и «правда» как имеющая свой энтелехийный идеал в прекрасном образе царства Божия есть понятие, где философия, метафизика, богословие и историософия слиты. Древняя идея «третьего Рима» и новейшая идея социальной революции одинаково коренятся в филокалийной мистике «правды». Народ так долго терпит ужасы социальной революции и ее вопиющие неправды, потому что верит или во всяком случае верил в осуществление через эти страдания верховной правды и в окончательную ее победу над старой кривдой, ему эстетически невыносимой.

В соответствии со своим житейским пессимизмом и с христианским пониманием норм людских отношений народ твердо усвоил себе идею разрыва между «правдой» и земным, материальным благополучием, символизированным в собственности, которая для народа есть почти синоним неправды. Можно поэтому говорить о специфических элементах «прудонизма» в русском народном духе, хотя этот народный «прудонизм» имеет глубокие метафизические корни, которых, собственно, нет или почти нет у самого Прудона[44].

«Говорить правду» — это, согласно русскому народному духу, значит не только высказываться гносеологически безупречно, но еще и провозглашать морально-аксиологические суждения положительного характера. Отсюда и характерное выражение «резать правду» — т. е. чеканить недвусмысленные, морально положительные суждения, за которые и нести всю ответственность и все последствия.

Нижеследующая пословица — самая популярная из всех в этом роде и постоянно повторяется всеми слоями населения:

«Правдою жить — палат каменных не нажить» (Даль, Толк. слов. III, 391) с вариантом: «От трудов праведных не наживешь палат каменных».

Здесь содержится целая моральная философия бедности, которая сделала народ столь восприимчивым к знаменитым лозунгам Ленина. По руслу этому, как по рельсам, пришел Октябрьский переворот, которому, хотят ли этого или не хотят, но надлежит в социальном смысле совершенно переменить лицо планеты. Лозунги эти подавляют своей четкой лапидарностью и недвусмысленностью:

«Мир хижинам — война дворцам»,

«Грабь награбленное».

Отныне эти лозунги, против которых очень трудно возразить что-нибудь с точки зрения высшей морали, — вошли тоже в состав русских пословиц.

«Делай не ложью — все выйдет по Божью» (Даль, I, 209). В этой пословице слово «ложь» имеет явный морально-аксиологический смысл. Нижеследующая пословица, приписываемая св<ятому> благоверному и великому князю Александру Невскому (1218-1263), победителю немцев и шведов, очень популярна и постоянно повторяется:

«Не в силе Бог, а в правде» (Даль, I, 209).

В стихотворении Владимира Соловьева «Ночь под Рождество» конец звучит как перифраза пословицы св<ятого> Александра Невского:

Не властью внешнею, но правдою самою Князь века осужден и все его дела!

Нижеследующая пословица несомненно взята из тропаря Рождеству Христову и, следовательно, строго церковного происхождения:

«Правда — свет разума» (Даль, I, 220). Тропарь, только что нами упомянутый, начинается так: «Рождество твое, Христе Боже наш, воссия мирови свет разума».

«Правда светлее солнца» (Даль, там же). И вариант:

«Правда чище ясного солнца» (там же).

Приняв во внимание, что в православной гимнографии солнце с его атрибутами есть символ Бога и Богочеловека, можно смело сказать, что для народа понятие «Правды» сплошь и рядом естьодно из имен Божиихи во всяком случае имеет ярко выраженный софийный и даже софиологический характер.

«Правда дороже золота» (Даль, I, 220). В этой пословице выражен верховно-аксиологический характер правды и, следовательно, ее абсолютная, софийная природа. В Св<ященном> Писании такие же верховно-аксиологические атрибуты присваиваются Софии — Премудрости Божией. Напр<имер>, Иов. 28, 16-19 и след. и масса др<угих> примеров. Правда — верховный этический критерий; она выше по-латински понимаемой «юстиции» и сама судит как эту «юстицию», так и распоряжающихся ею «юристов».

«Правда суда не боится» (Даль, I, 220). И варианты там же:

«Правда бессудна»

«На правду нет суда».

Отсюда греховный (амартологический) характер всякой неправды. Грешат — против правды. Этим еще лишний раз подтверждается то, чтоправдаесть одно изимен Божиих. И именно здесь — один из драгоценнейших вкладов русского народа в общую сокровищницу духовных ценностей всего человечества.

«Вся неправда от лукавого» (Даль, там же). В связи с этим — русская аналогия известного афоризма «amicus Plato, sed magis amica est veritas»[45]: «Варвара мне тетка, а правда — сестра» (Даль, I, 221). Как и Сам Бог — правда вездесуща, все видит, все знает и непременно найдет виновного:

«От правды некуда деваться» (Даль, там же).

Правда онтологически связана с мистерией вечности и смерти. Она — неисследима. Отсюда — необычайной красоты и глубины пословица:

«На правду да на смерть, что на солнце: во все глаза не взглянешь» (Даль, I, 225). Нечто подобное есть у Ларошфуко (La Rochefoucauld), чем подтверждается объективный характер этой пословицы. Правда, как и София-Премудрость, стоит и торжествует не перед лицом людей, но и перед лицом Божиим:

«Хороша правда матка, да не перед людьми, а пред Богом» (Даль, I, 222).

«Правда живет у Бога, а кривда на земле» (Даль, там же). Замечательна по своей метафизической глубине простая мысль, что правда едина, а ложь множественна. Эта мысль соединена с исповеданием единства Божия.

«Лжей много, а правда одна» (Даль, там же). И вариант:

«Ложью как хошь верти, а правды путь один» (Даль, там же).

По аналогии с этим знаменитый поэт Алексей Толстой в своей блестящей философской драматической поэме «Дон-Жуан» вкладывает в уста Сатаны такую фразу:

«Хотя не Слово я — зато я все слова».

Трудность единого пути правды для немощи человеческой, часто связанной с лукавством и даже явным неправдолюбием, не устает подчеркивать народная мудрость:

«Неправдою жить не хочется, а правдою жить не можется» (Даль, I, 222). Это как бы вариант текста св<ятого> ап<остола> Павла: «вижу хорошее и одобряю, следую же худому».

Правда есть некое как бы абсолютное знание, которое всегда найдет для себя пути выявления, обнаружения и высказывания — согласно евангельскому тексту: «что будет сказано на ухо, будет возвещено на кровлях». Народ вторит этому в пословицах:

«Что знается, то и скажется» (Даль, I, 222).

«Правда тяжеле золота, а на воде всплывает» (Даль, там же).

«Правда, что масло» (там же). И вариант:

«Вари, не вари, а масло по верху» (Даль, там же).

В связи с этим многообразие вариантов темы, которую можно назвать темой «Ивиковых журавлей» — темы общечеловеческой.

«И перекати-поле на виноватого доносит» (Даль, I, 233).

«И трава в поле виноватого выдает» (там же).

«И ракитовый куст за правду стоит» (там же).

«Украдено мудрено, а будет найдено» (там же).

«Из черного не сделаешь белого» (там же).

«Черного кобеля не вымоешь добела» (там же). Это — одна из самых популярных пословиц.

«Огонь под полой далеко не унесешь» (там же).

Сюда же относятся жуткие варианты:

«Кровь пути кажет» (Даль, I, 224).

«Кровь улика» (там же).

«Кровь путает» (там же).

«Как ни путай, а Божья воля все распутает» (Даль, там же).

Особенно остроумны варианты этого типа пословиц насчет невозможности «схоронить концы» (т. е. концы веревок, логических нитей, с помощью которых можно распутать какое-либо темное дело).

«Как ни хорони концов, а выйдут наружу» (Даль, там же).

«Как ни мудри, а концов не отрубишь, все тут» (там же).

«Правду похоронишь, да и сам из ямы не вылезешь» (там же).

Много пессимистических вариантов создал народ на тему о страдальческом пути правды и за правду. Нет сомнения, что народ вдохновлялся здесь образом страждущего Спасителя и Его крестного пути.

«За правую погудку смычком по рылу бьют» (Даль, I, 224).

«С нагольной правдой в люди не кажись» (Даль, I, 225).

«Говорить правду — терять дружбу» (Даль, I, 229).

«Правдою не обуешься» (там же).

«Правдою не оденешься» (там же).

«Правда по миру ходит» (т. е. «Правда ходит нищей попрошайкой»; Даль, там же).

«Правдою жить — ничего не нажить» (Даль, там же). От зрелища такого порядка вещей народ временами впадает в горькое отчаяние, которое частью переходит в практический атеизм, часть<ю> в то, что можно назвать «мудростью пессимистического цинизма».

«Без правды не жить — да и с правдою не жить» (Даль, там же).

«С кривдою жить больно, с правдою жить тошно» (там же).

«Всяк человек ложь — и мы тож» (Даль, I, 227). Это частичная вариация на псалом.

«Ко всякой лжи свое приложи» (там же).

«Сказал бы Богу правду, да чёрта боюсь» (Даль, I, 230).

«Не солгать, так и не продать» (Даль, I, 227). Знаменитый вариант этой пословицы: «Не обманешь — не продашь».

Народ давно негодует на то, что трусливая и инертная людская масса всегда уступает место наглой, насильничающей лжи.

«Кто смел, тот и бел» (Даль, I, 227). Сюда же относится и вариант, послуживший сюжетом И. А. Крылову, гениальному русскому баснописцу (1768-1844) для его остроумнейшей басни «Три мужика».

«Кто смел, тот один все съел» (Даль, там же). В высшей степени интересно ироническое требование формального, публичного права на ложь в порядке свободы слова.

«Не любо — не слушай, а лгать (или врать) не мешай» (там же). Эта любимая на Руси поговорка имеет в огромном большинстве случаев уличающий и порицающий характер, так же как, напр<имер>, знаменитая пословица: «Язык — без костей».

Сюда же относится и русский вариант латинской пословицы «mundus vult decipi» — «На всякого враля по семи ахальщиков» (Даль, I, 231).

Народ соединяет ложь с общей испорченностью, порочностью и даже преступностью.

«Врун, так обманщик; обманщик, так и плут; плут, так и мошенник; а мошенник, так и вор» (Даль, I, 236).

В высшей степени примечательно, что пословицы, касающиеся законов, действующего права, формальной кары или jus talionis — дышут иронией и двусмысленны. Но зато пословицы, связанные <с> идеей греха, покаяния и прощения, неизменно серьезны, недвусмысленны, очень ярки и глубоки в богословском метафизическом отношении и, сверх того, очень многочисленны. Начнем с первой категории.

«Жаль кулаков, да и бьют же дураков» (Даль, I, 256).

«Не бойся собаки: хозяин на привязи» (Даль, I, 261).

«Семь бед — один ответ» (там же). Это — на тему о каре «по совокупности», т. е. когда большая вина поглощает меньшую. Одна из самых популярных пословиц русского народа. Употребляется часто юмористически и иронически. Философски-юридический смысл ее велик и очевиден.

«Стали щуке грозить: хотят щуку в озере утопить» (там же). Эта пословица легла в основу остроумной басни И. А. Крылова «Шука», смеющейся над бессилием формального карающего права и по своему сюжету восходящей к незапамятным временам. Сюда же относится и очень злая, типично русская по своему юмору пословица:

«Бил дед жабу, грозясь на бабу» (Даль, I, 269). Автоматизм вины и ответственности, имманентность правонарушения и кары изображена в многочисленных и ярко живописных пословицах.

«Что нальешь, то и выпьешь» (Даль, I, 269). Сюда же относится и популярный вариант, разработанный Крыловым в басне «Волк в деревне».

«Что посеешь, то и пожнешь» (там же).

«Отольются кошке мышкины слезки» (Даль, I, 270). Эта пословица очень популярна.

«Всяк сам себе друг и недруг (или ворог)» (Даль, I, 273).

«Законы святы, да законники (или судьи) супостаты» (Даль, I, 290). Очень распространена.

«Где закон (или законник), там и обида» (Даль, там же).

«Где закон (или заповедь), там и преступление» (там же).

«Если бы не закон, не было бы и преступников» (там же).

Эти пословицы многообразны и очень философичны по своему смыслу. Они могут иметь характер осуждения законнической формальной каноники перед лицом высшей правды. Но, кроме того, они причастны гению св<ятого> ап<остола> Павла, впервые поставившего тему диалектики закона, греха, благодати. Один из лучших комментариев на эту тему дан проф. Б. П. Вышеславцевым в его книге «Этика преображенного эроса» (Париж, 19<34>).

«Не будь закона, не стало бы и греха» (там же).

«Строгий закон виноватых творит» (там же)[46].

Едко насмешлива и очень популярна пословица «Дураку закон не писан» (там же).

Следует заметить, что немногочисленные пословицы «законопослушного» и «консервативного» характера обыкновенны, серы и не представляют творческого, оригинального материала. Зато очень интересны пословицы, свободно трактующие проблему авторитета и начальства. Здесь есть перлы иронии и насмешки.

«Два медведя в одной берлоге не уживутся» (Даль, I, 291).

«Твой приказ, так не мой ответ» (там же).

Едкой иронией и насмешкой дышут пословицы:

«Покорному теляти все кстати» (там же).

«Не делай своего хорошего, делай мое худое» (там же).

«Веник в бане всем господин» (Даль, I, 292).

«На вожжах и лошадь умна» (там же).

«У семи нянек дитя без глазу» (там же) — очень популярна.

«Старшему первая чарка и первая палка» (Даль, I, 295).

«Ты сударь и я сударь, а кто же присударивать станет» (там же). Гениальность этой пословицы состоит в ее коренной двусмыслице. Она одновременно признает иерархический принцип и осмысливает его.

Полны суровости и мрака две пословицы, касающиеся той же темы, но в аспекте «службы» и «официальности».

«Дружба дружбой, а служба службой» (Даль, I, 297). Эта пословица очень распространена и выражает чувство беспощадности служебного долга. Таков и ее вариант:

«По службе нет дружбы» (там же).

«До неба высоко — до царя далеко» (Даль, I, 289). Эта пословица очень популярна и передает чувство заброшенности и одиночества, чувство скепсиса и маловерия. Она дышит унынием, так же как и ее не менее популярный вариант, передающий беспощадность и ненужность бюрократического промежуточного механизма:

«Жалует царь, да не жалует псарь» (Даль, I, 289).

Переходим теперь к народной амартологической метафизике в соединении с идеями милости, сердечной доброты и прощения.

В основе этих пословиц лежит общее чувство греховности человека как великого несчастья.

«Один Бог без греха» (Даль, I, 241). Очень популярна.

«На грех мастера нет» (там же).

Сознание того, что грешника любит и жалеет Бог, выражено в краткой, но сильной пословице:

«Грешники, да Божьи» (там же).

На этой почве чрезвычайно характерно возникающее чувство того, что человек жалок, misère de l’homme[47], по Паскалю. Пословицы эти имеют литературно-живописующий характер и в этом смысле должны быть расцениваемы.

«Родился малешенек, женился (или: вырос) глупешенек» (Даль, I, 212).

«Родился мал, рос глуп, вырос пьян, помер стар — ничего не знал» (отзыв запорожца на том свете, ответ: «иди, душа, в рай»; Даль, I, 212).

«Согрешающих видим, а кающихся Бог весть» (Даль, I, 243).

«Милость (или: кротость) смиряет» (там же).

Бесполезность жестоких кар с самого начала своего всегда сознавалась русским народом с необычайной ясностью. Дар гуманности, и притом гуманности нелицемерной, но действенной — один из великих даров России миру. Жестокости права и нравственности, многие бесчеловечья были навязаны русским извне — и в этом отношении татары и европеизация сыграли приблизительно одинаковую роль. Это все — результаты всевозможного рода оккупаций — внешних и внутренних. Никогда не надо забывать, что русское национальное, аутентически выросшее право не знало никогда ни пыток, ни даже смертной казни. Таковой была в начале Руси «Русская правда», таковым были судебные установления императора Александра II.

Древнейший русский юридический национальный памятник «Русская Правда» — единственный в мире юридический кодексбез смертной казни и без телесных наказаний. Пытки и казни принесли на Русь татары и европейцы, и пресловутый «кнут», над которым так лицемерно потешались европейцы, — не русского происхождения, и само слово — не русское.

С полным основанием может обратиться русский к иностранцу со словами Пушкина:

Сюда же относятся и массовые революционные убийства, которым русские научились у Дантона, Марата и Робеспьера со включением сюда и многих других «учителей» тоже нерусского происхождения. Казни и пытки Иоанна Грозного и Петра Великого — тоже типично революционного и совершенно не национально-русского характера. Замученная этим русская душа без перерыва по сей день вопиет об этих ей глубоко чуждых ужасах и выразила этот моральный протест против гнусной «науки» смерти и мучений, навязанной ей извне ее оккупантами и «культуртрегерами», в ряде пословиц. Здесь русские, а не какие-либо другие народы мира являются учителями человечества в благородной науке подлинной нелицемерной гуманности.

«На кнуте далеко не уедешь» (Даль, I, 243).

«Кнута в оглобли не впряжешь» (там же).

«Погоняйка не возилка» (там же).

«Где грозно, там и розно» (там же).

«Ласковое слово пуще дубины» (там же).

«Ласковое слово не трудно, да споро» (там же).

Бог и Царь в представлении русского народа — это, прежде всего, существа милующие и жалующие.

«Виноватого Бог помилует, а правого Царь пожалует» (Даль, I, 244).

Эта апология «милующего сердца» и «интегрального гуманизма» вовсе не означает в представлении русского народа безразличия к добру и злу или идеи безнаказанности зла и злодея. Наоборот, народ высказывает глубочайшую мысль, чтопафос морального негодования и праведного гнева и пафос милующего сердца — один и тот же пафос. Источник того и другого — сердце, полное любви. Для человека западной культуры эта мысль в общем мало доступна, ибо для него подсудимые — это, прежде всего, объект, а не субьект, объект общественной ненависти, объект полиции, палача, прокурора... По-другому переживает это русский народ:

«Где гнев, там и милость» (Даль, I, 246).

О пользе грозы для грешника говорит знаменитая пословица: «Гром не грянет — мужик не перекрестится» (Даль, там же). Нижеследующая пословица высказывает глубочайшую мысль о тождестве греха и самоубийства.

«Человек сам себе убийца» (там же).

Никакой сентиментальности или размягченности во всем этом нет и следа. Народ отлично понимает разницу между падением несчастного и злодеяниями закоренелого любителя зла. В идее кары народ вследствие этого различает помилование провинившегося и беспощадную расправу с закоренелыми злодеями. Прямой идеи непротивления злу в ее «толстовской редакции» русский народ, по-видимому, не знает и скорее даже высказывается в смысле противоположном.

«Свинья не боится креста, а боится перста» (Даль, I, 247).

«Дай воли на палец, всю руку откусят» (там же).

«Вору потакать — что самому воровать» (Даль, I, 248).

«Отчего не воровать, коли некому унять» (там же).

Наконец, беспощадно и решительно звучит пословица-максима: «Худое дерево с корнем вон» (Даль, I, 248).

Но особенно нашел народ много оттенков в описании покаяния — от смиренного сознания грешником своей вины до приятия Богом кающегося.

«Вина голову клонит» (Даль, I, 249).

«Покорной головы (или: повинную голову) и меч не сечет» (Даль, I, 249).

«Была вина, да прощена» (там же). Это идея давности.

«Виноват да повинен — Богу не противен» (там же). В этой пословице отлился целый цикл идей, тесно связанных с морально-богословским учением и морально-правовой философией Достоевского и в общем чуждых Западу. Будучи чужд толстовской редакции идеи непротивления злу, народ тем не менее видит идею мира в евангельском свете и требует действенной инициативы в деле ее практической реализации. В этом смысле, т. е. в смысле евангельском, идея «непротивления» может считаться присутствующей в народном моральном сознании. Надо, впрочем, все время иметь в виду, что здесь речь идет (так же как в Евангелии) собственно не о непротивлении, но скорее всего об инициативе в деле мира, о том, чтобы нашелся хороший человек, который практически показал бы, что мир ценнее вражды, во имя чего бы последняя ни была бы провозглашена.

«Худой мир лучше доброй драки (ссоры)» (Даль, I, 314). Эта знаменитая пословица — одна из любимейших.

«Хоть на себя поступиться, да помириться» (Даль, I, 315).

«Грех пополам» (там же).

«Много воевал, да все потерял» (Даль, I, 318).

«Где любовь, там и Бог» (там же).

«Мир да лад — Божья благодать» (там же).

Однако дух пессимистической иронии — результат горького житейского опыта — не оставляет народ и по этому поводу.

«Самому мириться — не годится; а посла послать — люди будут знать» (Даль, I, 315).

«Кобыла с волком мирилась — да домой не воротилась» (там же).

«Давай мириться: удавимся оба» (там же).

По отношению к христианской добродетели миротворчества занимает позицию антитезиса языческая добродетель удальства, храбрости, молодечества. Эта добродетель весьма была свойственна русским, начиная с древнейших времен. Непримиримая по отношению к христианскому миротворчеству в плане метафизическом и логически-моральном, никак не соединимая с ним, она психологически иногда с ним соединяется, и получаются тогда такие явления, как напр<имер> Владимир Мономах (1053-1125), один из величайших по моральной высоте древнерусских князей, или св<ятой> Александр Невский (12'18-1263)... Примеров много. По этому поводу и создан ряд блестящих пословиц.

«Смелым Бог владеет» (Даль, I, 320).

«Удалой долго не думает» (там же).

«Смелость города берет» (там же).

«Отвага — половина спасения» (там же).

«Тонуть, так в море, а не в поганой луже» (Даль, I, 323).

«Господь не выдаст, и враг не съест» (или: свинья не съест; Даль, I, 324). Пословица эта очень популярна и употребляется в самых разнообразных случаях и положениях.

«К удалому и Бог пристал» (Даль, I, 324).

«Что робеть, то хуже» (там же).

И вариант: «Сробел — пропал» (там же).

«На трусливого много собак» (там же).

«На смелого собака лает, а трусливого рвет» (там же).

Остроумия и иронии полны нижеследующие пословицы, представляющие перл народной словесности.

«Некуда оглядываться, когда смерть за плечами» (там же).

«Молодец на овец, а на молодца и сам овца» (там же). Эта пословица очень распространена, и ею клеймят трусов.

«Один со страху помер, другой ожил» (Даль, I, 327).

«Бег не честен, да здоров» (Даль, I, 328).

«От волка бежал, да на медведя напал» (Даль, I, 329).

Любопытно, что космологических и натурфилософских пословиц немного, да и они суть либо религиозно-художественные образы, либо все-таки клонят к морали и экзистенциальным аналогиям. В этом отношении есть сходство русских пословиц с библейскими «притчами».

«Премудры дела Твои, Господи» (Даль, I, 354). Несомненно, псаломно-церковного, т. е. библейского происхождения.

Имеются и космологические образы в духе πάντα ρει (все течет) Гераклита.

«Это все травой поросло» (или: порастет. Там же).

«Мир — волна» (там же). Там же: «Мирская волна — морская волна».

В «Капитанской дочке» Пушкина приведен еще более сильный и живописный вариант этой пословицы:

«Мирская молва — морская волна».

Блестящ и полон вольнолюбивого размаха афоризм типично русского духа и своеобразной русской напевности:

«Вольный свет на волю дан» (Даль, I, 353).

Но тут же и меланхолический вариант, а за ним и полный пессимизма афоризм:

«В миру, что на юру» (на торгу — Даль, I, там же).

«Свет велик, а деваться некуда» (там же).

«Недосуг занял — ничего не видал; а будет досуг, когда вон понесут» (там же).

Эта замечательная пословица экзистенциально отождествляет «заботу» и смерть. Того же характера и ее варианты:

«Досуг будет, когда нас не будет» (там же).

Сюда же относятся и полные экзистенциального пессимизма пословицы:

«На сем свете мы в гостях гостим» (там же).

«Из больших хором — не знаем, куда попадем» (Даль, I, 353).

«Была хорошая (т. е. одежда), да по будням изношена (заношена)» (Даль, I, 354).

Пословица эта — несомненно символическая, и под одеждой здесь разумеется человеческая душа с ее юношеской силой и юношеским идеализмом, вообще человеческая сила и красота. Сюда же относится ирония по поводу вечной памяти (обряд молитвенного испрашивания для умершего «вечной памяти» в конце заупокойной службы).

«Всякая могила травой зарастает» (там же).

Этот иронический пессимизм оправдан «Когелетом» (Экклезиастом), входящим в канон Священных книг Библии и где мы читаем такие ужасающие слова: «Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после» (Эккл. 1, 11). Гениальный русский поэт Г. Р. Державин (1743-1816) гремит:

На эту тему пословица:

«И быстрой (вар<иант>: большой) реке слава до моря» (Даль, I, 354).

Совершенно ясно, что «река» здесь символизирует время, а «море» — вечность. Ужас дурной бесконечности в связи со скукой, болью, нелепостями, опасностями и двусмыслицей экзистенции человека в миру в обилии представлен рядом пословиц с вариантами. Это все, конечно, на тему древнего Гераклита, «плачущего философа» (680-540 до Р. Х.), «все течет» — πάντα ρει.

«За ночью, что за годом, за годом, что за веком» (Даль, I, 354).

«Завтра нет конца»... «Завтраками свет стоит» (Даль, I, 358).

«Почем знать, чего не знаешь» (Даль, I, 355). Это, несомненно, экзистенциальный вариант на сократовскую тему: знаю, что ничего не знаю (όιδα ότι όυκ όιδα). To же, но в аспекте дурной двусмыслицы бытия и познания:

«Старуха (вар<иант> «бабушка») надвое сказала» (Даль, там же).

Эта пословица очень популярна, так же как и другая, подобная ей, с вар<иантом>:

«Всякая вещь о двух концах» (там же). Эта пословица выражает диалектичность формальной истины.

«Всякая палка о двух концах».

«Ни от сумы, ни от тюрьмы не отрекайся» (там же).

«Пока солнышко взойдет, роса очи выест» (там же).

Обе эти пословицы чрезвычайно популярны и выражают разочарованную тщету ожидания, вообще тщету всякой надежды.

«Пока жирный исхудает, из худого дух вон» (или: худого чёрт возьмет; там же).

«Когда чёрт помрет; а он еще и не хворал» (Даль, I, 356).

«Дожидайся Юрьева дня, когда рак свистнет» (там же). Этим народ первоначально выражал свое нетерпеливое ожидание свободы. Потом этого типа пословицы стали средством выражения напрасного ожидания вообще.

«Про волка речь, а он навстречь» (там же). И великолепные варианты:

«Серого помянули, а он здесь». В этой пословице передана дурная мистика «накликания», или «метапсихика» вызова дурных злых сил при помощи их поминания, хотя бы психо-автоматического.

«На помине легок» (там же). Эта пословица может иметь нейтральный (в метапсихическом смысле) характер или даже «добрый». В ней народ на основе своего многовекового опыта утверждает метапсихическую динамику «поминания».

«В руку сон» (там же). То есть реализация премонитивного сновидения. Одновременно жутко и иронично звучит агностицизм пословицы:

«Что-нибудь да будет» (вар<иант>: «да выйдет»; там же).

«Не то мудрено, что переговорено, а что недоговорено» (Даль, I, 853).

Это очень большой глубины агностическая пословица, чреватая метапсихическими возможностями. Сюда же относится и афоризм великого поэта Ф. И. Тютчева «Мысль изреченная есть ложь»[49].

«Теперь так, a после-то как?» (Даль, I, 358).

«Завтрашнему дню не верь» (там же).

На почве пессимистических установок появляются и космологические корреляты, родственные древнему монизму типа частью Гераклита[50], частью Анаксимандра[51].

«Куда ночь, туда и день» (Даль, I, 361).

«Пора — проточная вода» (там же).

Народный пессимизм связан с сознанием т<ого>, что дурная инерция («das Man»[52]Гейдеггера — Heidegger) всегда побеждает творческую правду, творческую активность.

«Обойдется, оботрется — все по-старому пойдет» (Даль, I, 357).

«Старое по-старому, а вновь ничего» (Даль, I, 361).

«Всегда новизна, да редко правизна» (там же).

Эта пословица, так же как и следующая, выражают моральный пессимизм по поводу тех перемен, которые считают новизной и творчеством.

«Все по-новому, а когда же по-правому?» (там же).

«Что новизна, то кривизна» (там же).

«Было добро, да давно; ждать добра, да долго» (вариант: да где оно? Даль, I, 368).

Полна отчаяния пословица:

«Вчера не догонишь, а от завтра не уйдешь» (Даль, I, 366).

Еще сильнее и уже настоящим проклятием миру звучит пословица: «В мире, что в омуте: ни дна, ни покрышки» (Даль, I, 369).

Выражение это ясно намекает на призрачную небытийственность{53}.

На этом мрачном фоне экзистенциального пессимизма лишь изредка мелькает свет надежды, напр<имер>:

«Все минется, одна правда останется» (Даль, I, 354).

«Старая любовь долго помнится» (Даль, I, 356).

В связи с экзистенциальным пессимизмом находится пессимизм антропологический. Впрочем, этот пессимизм правильнее было бы назвать «мализмом» (от «malus» — плохой). Человек, особенно в его бытовом, конкретном окружении и в земледельческом быту, естественно, занимает центральное местоположение в качестве как субъекта, так и объекта народного миросозерцания. «Мализм» в противоположность пессимизму допускает градации: вверх, к отраде жизни и бытия, и вниз, к полному пессимизму, к отчаянию, к мрачной издевке над ужасами экзистенции и к мудрости разочарования. В высокой степени примечательно, что русский фольклор вообще и миросозерцательная мудрость пословиц в частности не знают ни расовой точки зрения, столь характерной издавна для европейцев, ни расовых подходов и предрассудков. И в данном случае Л. Н. Толстой является выразителем народной мудрости и ее синтезом. Конечно, это не мешает иронии и издевкам по поводу подмеченных национальных недостатков — хотя здесь-то народ больше всего обличает самого себя. Это случай, кажется, единственный в мире. Все прочие народыбез исключенияне сознают своих грехов, любуются ими, воспевают свои безобразия и преступления и, как правило, издеваются над качествами самыми лучшими и самыми возвышенными других народов. Лишь только один Древний Израиль возвысился в лице своих пророков до горького самообличения. Но, повторяем, совестливое самообличение при полном отсутствии национального самопревозношения знает только один русский народ. В этом смысле только ему одному и пристало быть учителем человечества. Но этого-то и не случилось: наоборот, прочие народы, гл<авным> об<разом> западные, поскольку им были известны самообличения народа русского, сочли это обстоятельство за лишнее доказательство негодности русского народа и собственного всесовершенства. Логика здесь очень простая: если кто-нибудь чувствует свое несовершенство — значит, он действительно заслуживает порицания, а если кто-нибудь упоен собою, значит, он действительно заслуживает похвалы. Впрочем, на Западе дело обстоит еще проще, и все сводится к афоризму: «Все прочие нации негодны, за исключением моей, которая одна полна совершенств и не знает недостатков. Она хороша тем, что она — это она. Все тут, и нечего больше разговаривать».

Русский народ, однако, нашел, что разговаривать здесь есть о чем, и притом совсем не на тему о чистых, высших и нечистых, низших расах, но о свойствах человека вообще. Никаких специальных антропологических теорий народ, однако, не выставил и сосредоточил все свое внимание на амартологии, психологии и пневматологии человека. Человекобожество, однако, отрицается начисто. Ницшеанство русскому народу в корне чуждо.

«Божеское не от человека, а человек от Бога» (Даль, Толковый словарь, том IV, 606). Эта пословица, направленная против всех форм «фейербахизма», — явно книжного склада. Зато вторая, несмотря на ее философский персонализм, по стилю и духу вполне народна:

«Что человек, то и я» (там же). Ей соответствует аксиологическая пословица:

«Человек человека стоит» (Даль, Пословицы, I, 370).

Этими двумя пословицами начисто отсекается какая-либо ограничительная инстанция при подходе к человеку как к живой личности, включая сюда, конечно, инстанции социальную и национальную. По этой причине обе эти пословицы стоят в резком противоречии как с марксизмом, так и с национал-социализмом, двумя типично европейскими доктринами, глубоко чуждыми русскому национальному духу — космополитическому и сверхрасовому по самой своей природе.

Есть очень важная и в общем склонная к «мализму» пословица; она подчеркивает власть животной стихии в человеке.

«Все мы по пояс люди» (Даль, I, 369).

Эта пословица не дает никаких намеков на происхождение человека. Она вполне «статична». Но зато в другой пословице мы ясно видим установку на то, что в современной науке и философии называется «регрессивной эволюцией».

«Человек бы человеком, да облика Господня в нем не стало» (Даль, I, 370).

Амартологический оттенок носят многие пословицы, касающиеся человека. Они к тому же явно окрашены в разного рода оттенки церковно-аскетического учения о душе.

«Грешно тело и душу съело» (Даль, I, 372).

«Душе с телом мука» (там же).

«Телу простор — душе теснота» (и наоборот; Даль, I, 370).

Имеются, однако, и «мелиористические» (от «melior» — лучший) представления о душе, очевидно, на основании церковной онтологической психологии.

«Плоть грешна, да душа хороша» (там же).

«Душа всего дороже» (там же).

«Душа — заветное дело» (там же).

В этом смысле народом дается и специальное применение принципа Протагора[54]«человек есть мера всех вещей» — именно в применении к душе, что отнимает у протагоровского антропологизма его релятивистическую вирулентность.

«Душа всему мера» (Даль, I, 371).

Что же касается видения и понимания чужой души, то здесь народ говорит: и да и нет.

«Душа душу знает, а сердце сердцу весть подает» (Даль, I, 371).

Зато по поводу непроницаемости чужой души и чужого «я» есть много пословиц, из которых некоторые книжного происхождения.

«Нет таких трав, чтобы знать чужой нрав» (там же).

«В сердце не влезешь» (Даль, I, 372).

«В сердце нет окон» (там же). Здесь замечательна лейбницевская манера выражаться («в монаде нет окон»)!

«Чужая душа — темный лес» (там же).

«Чужая душа — потемки» (там же). Эта пословица очень популярна. С точки зрения народа тайна есть как бы патент на благородство души.

«Сердце без тайности — пустая грамота» (там же). Этой пословицей подписывается смертный приговор аргументу от большинства.

Очень ярка и глубока пословица: «Добрая совесть — глаз Божий» (Даль, I, 273).

«Есть совесть, есть и стыд, а стыда нет, и совести нет» (там же). «Бей того, кто плачет; жури того, кто слушает» (Даль, там же).

Вне всякого сомнения, эта пословица навеяна притчами Соломона.

Под влиянием Евангелия образована след<ующая> пословица: «Кто Бога не боится, тот и людей не стыдится» (Даль, там же). «С совестью не разминуешься» (Даль, I, 374).

Согласно следующей пословице можно поставить знак равенства между душой и совестью:

«Душа не сосна, не обойдешь» (Даль, там же).

«Совесть без зубов, а загрызет» (там же).

«Злая совесть стоит палача» (там же).

«Не боюсь богатых гроз, боюсь убогих слез» (Даль, I, 374).

Невозможность самооправдания в деле совести выражена в пословице невероятной силы и лаконизма:

«Молчи, когда Бог убил» (там же).

«Не криви душой; кривобок на тот свет уйдешь» (там же).

«Сам от себя не утаишь, сам себя и обличишь» (там же).

«Береги платье снову, а честь смолоду» (там же).

Эта пословица вошла в качестве эпиграфа в одну из глав романа Пушкина «Капитанская дочка». Это произведение вообще переполнено фольклором и народною мудростью, являясь в этом отношении настоящим живым музеем.

Полны самого живого интереса и яркого литературного блеска пословицы, касающиеся торговли и вообще т<ак> н<азываемых> дел («business»). В сущности, российское государство началось как экспедиция или ряд экспедиций вооруженного купечества, как военнокоммерческая авантюра. Пословицы, сюда относящиеся, открывают совершенно иную сторону русской души. Они открывают душу народа-дельца, народа-коммерсанта sui generis[55], правда, как «Садко богатый гость» (т. е. купец-артист). Садко — типично русский образ человека поэтического, возвышенного полета мыслей, хотя и практически засматривающегося на жизнь. В этом смысле превосходная стилизация поэта М. Ю. Лермонтова «Песнь о купце Калашникове» есть выявление некоторого весьма существенного элемента в русской душе и в русской стихии. Уже упомянутая «Русская правда» — это такой типично русский юридический памятник, где все очень развитое правосознание взято под углом гражданского торгового права. В этом смысле, а также по причине своей необычайной гуманности этот памятник может и по сей день, в эпоху всяческого попрания свободы — в том числе и свободы торговли — быть не только примером, но даже в своем роде недосягаемым идеалом. Торговая мораль русских пословиц есть цвет и завершение морального сознания русских вообще. К этому надо прибавить, что эта торговая мораль есть в большинстве случаев создание крепкого религиозного сознания старообрядчества и вообще древней «дониконовской» Руси. Начнем с пословицы, в которой сквозит отвращение к рекламе и требование, прежде всего, доброкачественности товара.

«Хороший товар сам себя хвалит» (Даль, II, 1).

«Хорошо дешево не бывает» (там же).

«Цена по товару, и товар по цене» (там же).

И сейчас же ирония по поводу профессиональной деформации морального сознания, над риском торговли и по поводу ее своеобразной диалектики.

«Не солгать, так и не продать» (там же).

«Не обманешь, не продашь» (там же).

«Не похваля не продашь, не похуля не купишь» (там же).

Коммерция есть искусство совершенно особого рода (per se), что-то вроде шахмат. Это сфера автономная, хотя и имеющая свою строгую мораль, нарушение которой карается неудачей и бесславием.

«Дружба дружбой, а денежкам счет» (Даль, II, 3).

«Родство — дело святое, а торговля — дело иное» (там же).

Существует своя своеобразная автономная мораль торговли, без которой она как таковая не только не стоит на ногах, но и перестает существовать, не оправдывая себя. Есть категорический императив коммерческой чести, который в конечном счете метафизически совпадает с выгодой (что не есть корысть), хотя и бывают исключения из этого правила.

«Неправедная корысть впрок не пойдет» (Даль, II, 3).

«Торгуй правдою, больше прибытка будет» (Даль, II, 4).

«Хоть нет барыша, да слава хороша» (там же). И вариант: «Не до барыша, была бы слава хороша» (там же).

Есть железный закон рыночной цены, которая сочетается с т<ак> н<азываемой> свободной торговлей.

«Бог цену строит» (Даль, II, 8).

«Базар цену скажет» (там же).

«Вольнее торга нету, а там неволя живет» (там же).

«На торг со своей ценой не ездят» (там же).

«На торгу деньги на воле, а купец и продавец под неволей» (Даль, II, 9).

Научная точность и чеканная ясность этих пословиц совершенно исключительны и кажутся «учеными».

Ясно, что здесь речь идет об иррациональном законе спроса и предложения. Отсюда и вариант:

«На что спрос, на то и цена» (там же).

Есть, однако, непокупное и непродаваемое, есть «заветное».

«Заветного не продают, на заветное и цены нет» (Даль, II, 10).

Факт существования заветного, т. е. категории духовно-аксиологической, существования «непокупного» литературно явил себя в превосходной повести П. Н. Полевого «Непокупное». Эта повесть очень хорошо показывает человечность мастеров старого денежного дела на Руси и их способность выходить за пределы рокового закона купли-продажи, опровергая тем самым догматику исторического и т<ак> н<азываемого> «диалектического материализма». Отсюда пословицы:

«Нет хлеба дороже, как в просвирке; и нет золота как в кольце» (или: в кресте, в медали; Даль, там же).

Народная мудрость не устает подчеркивать автономный, роковой ход коммерции и автономию денег:

«Сам бы ел (товар), да денег надо» (Даль, II, 11). Это, в сущности, значит, что купец — не собственник торговли, а лишь приставник, и что всякая рациональная торговля, т<ак> ск<азать>, «социалистична», несвободна. Слова в торговле — пустые звуки.

«Купец божится, а про себя отрекается» (там же).

Народ иронизирует по адресу нерегулярной, незакономерной, азартной торговли:

«Купец, что стрелец: оплошного ждет» (там же).

Цена всегда как бы символ качества товара:

«Дорого, да мило, дешево, да гнило» (Даль, II, 12). Это чрезвычайно популярная пословица, постоянно по сей день повторяемая.

Нарушение имманетных законов коммерции и денежного обращения приводит к деформациям и перебоям торговли, над чем народ не устает изощрять свое остроумие.

«Купишь лишнее — продашь нужное» (Даль, II, 13).

«Где дешево, там и дорого» (Даль, II, 13).

«Дешевое на дорогое наведет» (там же).

«Кто меняет — дурака на придачу берет» (там же).

Этим отрицается меновая торговля как не имеющая «tertium comparationis» в лице денег, а потому и нелогичная, дурно-иррациональная, невыгодная как правило.

Кредитные операции тоже морально автономны.

«Долг платежом красен» (Даль, II, 15). Это одна из любимейших пословиц, постоянно употребляющихся как в прямом, так и в переносном смысле. Она имеет также и пессимистический вариант, вернее, трагический.

«Долг не разжива» (там же).

«Возьмешь лычко, а отдашь ремешок» (там же).

«Взаймы не брав, хоть гол — да прав» (Даль, II, 16).

Как известно, Кант считал заем морально несостоятельным. Приведенная пословица имеет оттенок категорического императива и вполне ригористична. Целый ряд пословиц иронизируют над трудностями, связанными с получением назад одолженного и над неуместностью некоторых кредитных операций.

«Старый долг собрать, что клад найти» (Даль, II, 17).

«Должен, не спорю, отдам не скоро; когда захочу, тогда и заплачу» (Даль, II, 17).

«Пиши долг на заборе: забор упадет, и долг пропадет» (Даль, там же).

«На том свете угольем отдам» (там же).

Эта злая пословица связана с тем, что горчайший опыт показал, в какой степени опасно давать взаймы именно с точки зрения интересов сохранения добрых отношений. Парадоксальным образом давание в долг является тяжким испытанием не столько для кредитора, сколько для должника. По темному свойству психологии «подполья», тот, кто обязан кому-нибудь чем-либо добрым, — не любит, а иногда начинает по-настоящему ненавидеть своего благодетеля. Оказывается, что с точки зрения сохранения хороших отношений лучше не делать никому добра, и особенно полезно не давать никому взаймы на льготных условиях или вовсе безвозмездно. Здесь труднейшее испытание для исполнителей евангельского предписания: «от хотящего занять у тебя не отвращайся» (Матф. V, 42).

«В долг давать — дружбу терять» (Даль, II, 18).

«Чаще счет — крепче дружба» (там же). Это целая, еще до сих пор неразработанная проблема психологии и нравственного богословия.

До некоторой степени ключ к разгадке этой зловещей загадки человеческого «подполья» находится в нижеследующей пословице:

«Нужда — мизгирь (паук), а заемщик, что муха» (Даль, II, 21).

В связи с логикой (и отчасти в связи с моралью) коммерции стоит очень интересная проблема логики и морали больших и малых чисел, вернее, количеств. Народ очень хорошо понимает правило «совокупности» и перехода количества в качество. Равным образом народ очень хорошо понимает логическое правило «dictum de omne et de nullo»[56].

«Из многих малых выходит одно большое» (Даль, II, 21).

«Лесом шел, а дров не видал» (Даль, I, 621). Вариант: «За деревьями не видит леса». Очень популярна.

В связи с этим народ не перестает иронизировать над вздорностью, нелепостью и нелогичностью жизни и житейских отношений, короче, над нелепостями экзистенции. Остроумие русского народа здесь неистощимо, и образная художественность достигает огромной, часто гениальной яркости.

«Портной без портов, сапожник без сапогов» (Даль, I, 621).

«Поправился — с печи на лоб» (Даль, I, 620).

«Хватился шапки, когда головы не стало» (Даль, I, 622).

«Купил мужик корову, привел домой, стал доить: ан бык, да так и быть» (Даль, I, 623).

«Сбил, сколотил — вот колесо; сел да поехал — ах, хорошо! Оглянулся назад — одни спицы лежат» (Даль, I, 624).

Нижеследующая пословица есть прямое издевательство над тем специфическим недостатком небрежности, которую французы называют nonchalance[57]и который русский народ считает своим национальным недостатком, как бы приметой.

«Авось, да небось, да как-нибудь» (Даль, I, 625).

«Авоська веревку вьет, небоська петлю накидывает» (там же).

«Бить, так добивать, а не добивать, так и не начинать» (там же).

Две нижеследующие пословицы очень популярны и очень зловещи, выражая то, что можно было бы назвать «законом джунглей жизни».

«На то щука (приб<авка>: в море), чтоб карась не дремал» (там же).

«Кабы знал, где упасть, так бы соломки подослал» (там же).

В конце концов, все же человек бессилен перед грехом, заботой и бедой, перед «законом джунглей».

«Грех да беда — на кого не живут» (Даль, I, 626).

«На грех мастера нет» (там же; с прибавкой: «а на беду и курица петухом споет» — там же).

Философски очень тонка пословица — притча о том, что забота, понятая в метафизическом смысле как категория «die Sorge», первее работы (труда). Это, в сущности, мысль о том, что забота или, вернее, озабоченность есть одна из основных категорий человеческой экзистенции — открытие, сделанное Мартином Гейдеггером (Martin Heidegger) в его знаменитой, составившей эпоху книге «Бытие и время» («Sein und Zeit», 1927).

«Работы без заботы нет; а забота без работы живет» (Даль, I, 630). Имеются разнообразные варианты этой пессимистической идеи.

«Не работа сушит, а забота» (Даль, I, 650).

«Легко, да заботно — измает пуще лому» (Даль, I, 626).

«Не велика напасть — да спать не даст» (Даль, I, 632).

Необходимо что-то начать. И это самое трудное и важное. Но конец есть всегда или неудача, или дурная бесконечность следующих друг за другом начал и концов — и уж во всяком случае — смерть наверняка.

«Благослови Бог почин» (Даль, I, 642). Это, в сущности, — молитва.

«Все дело в почине» (там же).

«Почин всего дороже» (там же).

«Лиха беда начало» (там же). Очень популярна.

Далее — пословицы, притчи, выражающие метафизическую загадочность и экзистенциальную трудность «начал и концов».

«Начало трудно, а конец мудрен» (Даль, I, 644).

«Жил был царь, у царя псарь, да не было пса: и сказка вся» (Даль, I, 645). Эта пословица-притча есть ужасающее иносказание о пустоте (о небытии), лежащем в основе экзистенции человека.

«Ярко лучина горела, да где она?» (Даль, I, 646).

«Одному началу и один конец» (там же).

Это в сущности вариант к знаменитой постоянно повторяемой пословице:

«Двум смертям не бывать, одной не миновать».

«Шахов много, да мат один» (там же).

«Начали гладью, а кончили гадью». Или: «Начали гладко, а кончили гадко» (Даль, I, 647). Очень популярна.

«Улита едет, когда-то будет» (Даль, I, 643). Эта пословица тоже очень популярна и выражает скуку несбывающихся ожиданий, роковую медленность, обманчивую видимость в осуществлении желаний, разочарованность и в конце концов тщету жизни.

«Сколько ни пиши, а аминем вершить» (Даль, I, 649). Как известно, в народном словоупотреблении «аминь» означает большей частью не столько частный конец какой-либо вещи или какого-либо предприятия, сколько «генеральный конец всех концов» — т. е. смерть. Особенно смеется народ над тем в жизни и в людях, что морально и эстетически нейтрально, что не имеет определенного лица, определенных очертаний.

«Ни Богу свечка, ни чорту ожег / кочерга» (Даль, I, 610). Популярна!

Нижеследующие пословицы словно предвосхищают буквально тексты Шопенгауэра:

«Хорошего мало на свете, а худого всюду много» (Даль, I, 603).

«Хорош: как бы чуть получше, никуда бы не годился» (Даль, I, 609).

Это даже сильнее, чем у Шопенгауэра, ибо у него говорится о мире: «если чуть похуже, то никуда не годился бы», не мог бы существовать.

Этого рода серия пессимистических афоризмов заканчивается как будто обнадеживающим изречением:

«Людям не годится, а Богу все годится» (Даль, I, 609).

Этот афоризм онтологически и софиологически чрезвычайно глубок. Он означает не более не менее, как отрицание существования онтологического зла, и что всякое бытие есть по существу Божие, т. е. что всякое бытие софийно и на крайний конец «в качестве сырого материала годится» — выражаясь словами «пуговичника» в жуткой финальной сцене «Пер Гюнта» Ибсена[58].

Но эта онтологическая надежда омрачается как гром звучащим мрачным приговором:

«На смирного Бог беду шлет, а бойкий сам наскочит» (Даль, I, 625).

Нельзя смешивать мудрость, миросозерцание и философию. Мудрость лежит в основе миросозерцания, а миросозерцание (и то не всегда) лежит в основе философии. Народ редко позволяет себе роскошь настоящей, т. е. феноменологической философии — вернее, этого почти никогда не наблюдается. Но в народной мудрости и народном миросозерцании, так же как и в философии, наблюдается перекрещивание и связь морали, правосознания и философии культуры. Эта связь почти неизбежно приводит к просветительским точкам зрения. Эта связь показывает между прочим родство просветительства с прагматизмом и даже с прямым житейским практицизмом. Действительно, нигде логика, мораль, правопорядок и знания так немедленно не сказываются, как в технике жизни, вернее — в житейской технике, в повседневной прагматике. Здесь наблюдается нажитая веками масса нелогичностей, предвзятостей, прямых нелепиц, которые зорко подмечены и осмеяны народом в его пословицах-притчах.

Зато в крови русского народа лежит любовь к просвещению, к грамоте, к приобретению знаний всякого рода. И это в такой степени, какая неведома ни одному народу в мире. Эта жажда науки и образования, нашедшая свое воплощение в фигуре имп<ератора> Петра Великого, в этом смысле героя вполне народного, привела в конце концов к тому, что заслуги русского народа в области точной науки и материальной техники стали положительно неучитываемыми, хотя о них и мало знают, а также и не хотят знать по причине очень распространенного предрассудка — русофобии. Мы переходим к пословицам-притчам и афоризмам, относящимся к науке и просвещению.

«Грамоте учиться — всегда (вперед) пригодится» (Даль, I, 535).

«Кто грамоте горазд, тому не пропасть» (там же).

Есть ряд едких и остроумных пословиц по поводу злоупотребления печатным словом и печатным лганьем. На этих пословицах лежит уже нам знакомая печать народного русского юмора и пессимизма, столь хорошо выраженного родственным Шопенгауэру гением гр<афа> Льва Толстого.

«Бумага терпит, перо пишет» (Даль, I, 536). Вариант: «Перо скрыпит, а бумага молчит» (Даль, там же).

Положительная и отрицательная мощь грамоты выражена в знаменитом и популярном афоризме:

«Написано пером, не вырубишь топором» (там же).

Над печатной ложью смеются нижеследующие пословицы, очень ходкие во всех слоях населения.

«Врать по-печатному» (Даль, I, 536).

«Врет как газета» (там же).

«Супротив печатного (газетного) не соврешь» (там же).

Народ чрезвычайно презирает дилетантизм и верхоглядство: «Не на пользу читать, коли только вершки хватать» (Даль, I, 540). В сознание народа глубоко вошла мысль, что подлинное знание связано с тяжким трудом.

«Кто хочет много знать, тому надо мало спать» (там же).

«Без муки нет науки» (там же).

«Век живи, век учись» (там же). Очень популярна.

Но особенно ценит русский народ технику, сноровку и умение в каком бы то ни было деле:

«По выучке мастера знать» (там же).

«Не работа дорога, уменье» (Даль, I, 534).

«Дело мастера боится» (Даль, I, 547). Очень любимая пословица. Она связана с необычайным почитанием хороших ремесленников и огромными способностями русских к ремеслу. Это, можно сказать, способность национальная и распространена во всех слоях населения. Особенно любил всякого рода ремесла и ремесленников имп<ератор> Петр Великий и знал буквально все важнейшие ремесла до тонкости. В связи с этим очень любит народ людей «бывалых», т. е. многоопытных, все испытавших и соединивших науку с житейским опытом. Ненавидит русский народ медлительность и всячески смеется над нею.

«Чёрт Ваньку не обманет: Ванька сам про него молитву знает» (Даль, I, 617).

«Ты с бородой, да и я сам с усам» (Даль, 616).

«Он огонь и воду прошел» (Даль, I, 618). И вариант:

«Он прошел сквозь медные трубы» (там же). Обе очень популярны и означают чрезвычайную, «демоническую» закаленность. Всю силу своих насмешек и сарказмов народ сосредоточил на бестолковости и непроизводительной трате времени и труда.

«Зацепился за пень, да и стоит целый день» (Даль, I, 619).

«Хорошо бы тебя по смерть посылать» (там же).

«Однажды шел дождик дважды» (Даль, I, 596). Это насмешливый и очень замысловатый «трюк» в проблеме группировок и в логике классификации.

«Корова ревет, медведь ревет, а кто кого дерет, сам чёрт не разберет» (Даль, I, 596).

«Отойдем да поглядим, каково (хорошо ли) мы сидим» (Даль, I, 601).

«Середка на половинке» (Даль, I, 612). Очень популярна.

«Ехала кума, да неведомо куда» (Даль, I, 579). Очень популярна.

«Воду толчешь? Толку. А пыль идет? Нет. Толки еще!» (там же). Выражение «толочь воду», взятое из этой притчи, очень распространено для изображения бюрократической волокиты, бессмысленного труда, нелепой траты сил и бесполезных страданий. Сюда же относятся пословицы:

«Пошло дело на лад, и сам тому не рад» (Даль, I, 582). Пословица эта передает оторопь перед дурным и невозвратимым автоматизмом раз начатого и уже неостановимого дела.

«Хорошо летаешь, да где-то сядешь» (там же). Полная злой иронии и пословица эта очень популярна и применяется не только к житейским, но к историческим обстоятельствам, напр<имер> к удачно начатым войнам.

Философская мысль, что количество никогда не перейдет в качество и что из ничего ничего не бывает (ex nihilo nihil fit[59]), выражена народом в пословицах:

«Не тем моются, чем мараются» (Даль, I, 584).

«Воду варить, вода и будет» (Даль, I, 588). И вариант:

«От воды навару не бывает» (там же).

Сюда же относится и аналогичный юмористический образ дурной бесконечности (die schlechte Unendlichkeit), а также символ невыполнимого, бесконечно трудного дела:

«Мерила старуха клюкой, да и махнула рукой» (Даль, I, 584).

Критика ума есть одно из самых трудных его предприятий, требующих зрелости и остроты духа. Эта критика связана с переживанием ума как невыносимо мучительного дара. Ставится вопрос: стоит ли быть умным? В сущности, это подспудная тема всего библейского «Когелета» («Экклезиаст»). Весь конец первой главы этого произведения посвящен этой теме, с особой силой звучащей в знаменитом тексте: «кто умножает знание, тот умножает скорбь» (1, 18). Как мы уже говорили, русские пословицы — это больше чем пословицы, это притчи «Нового Израиля», и дух и приемы библейско-христианской письменности «Когелета» разлиты в них более или менее всюду.

«Много ума — много греха, а на дураках не взыщут» (Даль, I, 55).

«С умом в ответ, а с дурака нечего взять» (там же).

«Умный плачет, а глупый скачет» (Даль, I, 570).

Все эти пословицы-притчи словно сошли со страниц Соломонова «Экклезиаста» и его же «Притчей». Поэтому можно назвать напитанную этим духом гениальную комедию А. С. Грибоедова (1795-1829) «Горе от ума» (первонач<ально> «Горе уму») произведением не только вполне народно-русским, но еще, т<ак> ск<азать>, внутренне-библейским.

Необычайной и единственной в своем роде надо считать тончайшую мудрость народа в его соображениях, касающихся того, что можно назвать «умом дураков». Можно сказать, что тема о дураках — одна из любимейших русских народных тем. Это по той причине, что т<ак> н<азываемый> «юродивый» — популярнейший русский тип и один из любимейших в русской агиологии, т. е. в пантеоне русских святых. Это вполне соответствует словам Св<ященного> Писания: «Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых» (1 Кор. 1, 2).

Прежде всего, народ с истинно аристократической тонкостью отличает просто глупца, т. е. человека с чрезвычайно плохим, вульгарным умом и часто с таким же плохим и вульгарным, «хамским» сердцем, от т<ак> н<азываемого> юродивого, которого тоже называют в просторечии «дураком», но который наделен умом высшего типа, могущего для вульгарных людей с улицы, людей толпы сойти за глупость. «Глупость» не имеет положительного оттенка, в то время как «дурак» с его «юродивостью» может иметь, хотя и не всегда (скорее всего, редко), в высшей степени положительный оттенок высшей духовности, святой, непорочной и бескорыстной наивности, детской чистоты, даже высшей творческой интуиции, гениальности. Но общий оттенок в оценке глупости и дурости, так же как и в Библии, — отрицательно насмешливый и протестующий против того, что «дуракам — счастье».

«Счастье велико, да ума мало» (Даль, I, 567). И популярный вариант: «Дураку везде счастье» (там же).

«Дураку счастье, а умному Бог даст» (mutatis mutandis, отказ в счастье; Даль, I, 567).

«Умный сам по себе, а дураку Бог на помощь» (там же).

«На дурака у Бога милости много» (там же).

«Дурак — Божий человек» (там же).

«Дурак дом построил, а умник купил» (там же).

Последняя пословица многопланова по своему значению. Она означает, прежде всего, противоположность натур творческих и практических, что «людям дела» очень хорошо известно. Но кроме того здесь содержится глубокая символика рая и грехопадения.

Народ подметил тот «глупый порядок» или «глупую закономерность», в силу которой деньги или чин, т. е. богатство или власть, в силу уже самого факта обладания ими, как бы избавляют от необходимости иметь ум, и обратно: бедность, нечиновность, неимение общественного положения, «деклассированность» понижают умственную, духовную репутацию человека. На эту тему иронизировали Крылов и Пушкин:

Еще короче и ядовитее сказано у Пушкина в «Евгении Онегине»:

Факт общеизвестный: стоит какому-нибудь отъявленному глупцу получить наследство достаточно крупное, или кафедру в высшем учебном заведении, или значительный пост в государстве — как он моментально вырастает на голову во всех отношениях в глазах даже тех, кто считает себя «передовыми» — и обратно. В качестве обратного примера вечным позором горит на челе «века сего» — то, как люди обошлись с Иисусом Христом и с Сократом, — и несомненно обошлись бы с ними и теперь так же, только потому, что они не имеют денег и т<ак> наз<ываемого> «общественного положения».

«Без денег и разума нет» (Даль, I, 567).

«Ума разума много, а приложить не к чему» (там же).

Эта пословица-притча означает между прочим и то, что стоит умному человеку вследствие какого-либо несчастья деградироваться — служебно, имущественно или социально, — как он как бы мгновенно глупеет не только в глазах окружающих, но нередко и в своих собственных глазах он как бы умственно, духовно «лишается всех талантов и всех прав состояния». Это делает его «поднятие», социальную реинтеграцию неимоверно трудной, почти невозможной. Это подметил и изобразил в своих «Caprichos» гениальный испанский художник-мыслитель Франсиско Гойя (Goya, 1746-1828). Отсюда и убийственный, злодейский эффект изгнания достойных и возвышения недостойных. Сарказмы русских пословиц, достойные гения Гойи, так же неистощимы на эту тему, как и художественная фантазия испанского маэстро.

«Будет именье, будет и уменье» (Даль, I, 568).

«С богатством ум приходит» (там же).

«Есть рубль, есть и ум» (Даль, I, 569).

Последняя пословица — словно парафраза из «Фауста» Гёте (ч. 1, «Кухня ведьмы»):

Нижеследующая пословица касается власти:

«Была бы булава, будет и голова» (Даль, I, 569). Булава — знак гетманского достоинства — символ власти.

«В холе да в почете и всяк умен» (там же).

«Дураку, что большому чину — везде простор» (везде дорога. Даль, I, 575).

Наконец, две пословицы, исполненных гневного сарказма:

«Заставь дурака Богу молиться, он и лоб разобьет» (или: расшибет. Даль, I, 571).

«Матушка рожь, за что кормишь дураков» (там же).

В этом недоуменном и скорбном вопрошании слышится Иовлев протест, Иовлев вопль[61].

В связи с темой «глупости» и «дурости» стоит общая тематика того, что можно назвать «нелепостью» экзистенции и что выражается или символизируется житейской бестолочью, бессмыслицей в ходе вещей и что вообще приводит к мысли, к заключению о ничтожестве, лежащем в основе жизни, о том, что «Бог скрыл лицо свое», согласно библейскому выражению (Второзаконие, XXXII, 20).

Тут уже идет речь о всеобщем поглупении, а не об уме и глупости отдельных лиц или слоев населения.

«Макару поклон, а Макар на семь сторон» (Даль, I, 577), т. е. Макару кто-то поклонился, а тот с глупым недоумением кланяется в ответ на все семь сторон. О том, что мир полон лжи и неразберихи, где как в непроницаемом тумане пропадают все контуры всякого правдоподобия, говорит пословица (притча):

«Одна врала, другая не разобрала, третья по своему переврала» (Даль, I, 577).

«Саней нет, впрячь нечего, ехать некуда — да поедем» (Даль, I, 559).

Здесь в ярком юмористическом житейском образе передан бессильный, претенциозный, псевдотворческий жест «из ничего» и в «ничто».

«Велик бы детина, да дешев». Южный вариант этой пословицы очень распространен и популярен:

«Велика Федора, да дура» (Даль, I, 559).

«По платью встречают, а по уму провожают» (там же). Очень популярна. Особенно ядовито осмеивают негодующие пословицы глупость людей, которым по их положению следовало бы быть умными.

Особенно ядовито высмеивают нижеследующие пословицы бессмысленную брутальную силу толпы, всегда неизменно соединенную со злою тупостью, то явление массовых движений и революций, когда, по блистательному выражению великого Ипполита Тэна (Hyppolite Tain, 1828-1893), «сквозь одуревший облик палача и людоеда проступил идиот». Народ русский определенно — не на стороне глупого большинства, он никогда не прославляет большинство, количество только потому, что это «большинство». Из этого следует сделать неоспоримое заключение, что нельзя смешивать народ с толпой, ибо и сам народ не только себя не смешивает с толпой, но вполне определенно отделяет себя от толпы. Народ есть понятие не физическое, а метафизическое.

«Два дурака, да у каждого по два кулака» (Даль, I, 561).

«Дурак толпу (т. е. толпу) любит» (там же).

«Свалка дуракам простор» (там же).

«Сколько дела у Бога впереди, столько и дураков» (Даль, I, 553).

Беспощадно и с полной беспристрастностью осмеивают пословицы свою собственную национальную глупость. Только у русского народа хватило мужества и ума осмеять своих собственных национальных дураков,только он мог позволить себе эту роскошь.

«Для дураков не за море ездить, и дома есть» (Даль, I, 562).

«На Руси, слава Богу, дураков на сто лет припасено» (там же).

Имеются пословицы, содержащие тончайшие размышления над разными категориями ума и глупости и вообще содержащие «критику ума». Народ утверждает, что ум, так же как и глупость, — индивидуальны.

«Ум на ум не приходится» (Даль, I, 566).

«Дурь на дурь не приходится» (там же).

«Сколько голов, столько умов» (там же). Очень популярна.

Всегда так случается, что ума не хватает у самых умных людей.

«И на большие умы живет расход» (оплошка, промашка; Даль, I, 557). Варианты:

«Ha всякого мудреца довольно простоты» (там же). Книжная.

«И на старуху живет (бывает) проруха» (там же). Вполне народная и очень любимая, осмеивающая, между прочим, стремление приписать ум только старикам. Народ приписывает уму свойства вдохновенного наития и считает великим несчастием, если этого наития почему-либо не бывает или не хватает в нужный момент.

«На час ума не станет, да навек в дураках» (или: «а на век дураком прослывешь»; Даль, I, 557).

«Про всяк час ума не напасешься» (там же).

Интуиции, догадке, реалистическому непосредственному взятию мира народ отдает решительное предпочтение перед дискурсивным умом, перед «рассуждальчеством». Особенно не выносит русский народ того, что по-французски называется «рассуждальческим безумием» (folie raisonnante). Поэтому «интеллигентщина», «книжность», дурная теоретичность никогда не имели успеха в русском народе, одном из самых здравомыслящих, практических и реалистических народов в мире. Отсюда <происходит> и то, что <называется> «интуитивизм», как он, напр<имер>, дан у известного философа Николая Онуфриевича Лосского (род. в 1870 <г.>) в его блестящей книге «Обоснование интуитивизма»[62], отсюда и успех Джемса и Бергсона и крайнее отвращение к марксизму, который приходится вдалбливать народу методами полицейского террора и который если и имеет некоторый успех в ничтожных специфических слоях населения, то только потому, что в нем видят «реализм». Отсюда же и необычайный успех всякой подлинной науки, особенно наук естественных, равно как и успех и роскошное развитие реализма в литературе, в живописи и в музыке. Народ всячески прославляет «догадку», всячески издевается над тем, что он метко прозвал «задним умом». Под задним умом он понимает слишком поздно приходящую догадку.

«Догадка лучше ума» (Даль, I, 555).

«Задним умом дела не поправить» (там же).

«Как бы мне тот разум наперед, который приходит опосля» (Даль, там же).

Из этой последней пословицы, явно издевательской, следует, что под «задним умом» народ понимает хотя и правильный, но запоздалый, а потому и бесполезный, даже нередко и вредный вывод. Ум должен действовать не только формально правильно, но практически пригодно, т. е. своевременно, с должной быстротой. Отрицательная категория «заднего ума» известна, кажется, только в русском терминологическом словоупотреблении. Это есть категория, выражаемая неизменно с оттенком иронии. Народ беспощаден к неэффективному «думанию». Отсюда и окончательный пессимизм, ибо ничто в конце концов не помогает от главной беды и главного, «последнего врага» — смерти.

«Думают думные люди» (думцы). Это издевательство над действиями т<ак> н<азываемых> «лучших людей», «выборных людей».

«Думает индейский петух» (Даль, I, 556).

Есть еще другой вариант, очень популярный на юге и полный беспощадной иронии по адресу ума вообще и его финального бессилия пред смертью:

«Индюк (т. е. индейский петух) думал, да сдох» (там же). Этот вариант осмеивает также и мыслительское чванство, которое кончается для чванящегося всегда плохо, т. е. смертью. В связи с этим находится осмеяние и спеси вообще как проявления глупости.

«Умной спеси не бывает» (Даль, I, 573). И вариант:

«С умом носу не подымешь» (там же).

Чрезвычайной моральной силы является нижеследующая пословица-афоризм, где соединяются евангельская заповедь о неосуждении с прославлением ума:

«Глупый осудит, а умный рассудит» (Даль, I, 557).

Народная мудрость очень настаивает на том, что ум есть свойство врожденное, а не благоприобретенное.

«Нет рожаемого (ума), не дашь и ученого» (Даль, I, 552).

«Тупо сковано — не наточишь; глупо рожено — не научишь» (там же).

При всем том ум, по мнению народа, есть верховная сила. Он по своей природе безграничен, и ему не могут быть принципиально положены никакие преграды извне.

«И сила уму уступает» (Даль, I, 553).

«Ум любит простор» (Даль, I, 554). Любопытно, что Пушкин приводит эту пословицу в «Евгении Онегине» почти дословно:

Ум, любя простор, теснит.

«Ума городьбой не обгородишь» (Даль, там же).

«Голова прикована (приросла), а уму воля дана» (там же).

Народ, считая принципиально силу ума беспредельной, высказывается в смысле возможности и естественного богословия, т. е. в смысле возможности естественными силами ума дойти до признания бытия Божия. Вообще ум, так сказать, превосходит самого себя.

«Доходит ум и до Бога» (Даль, там же).

«За своею думою — и сам не поспеешь» (там же).

По поводу этой последней пословицы проф. И. И. Лапшин[63]говорит, что она содержит философско-психологическую мысль о невозможности самонаблюдения, ту самую мысль, которую значительно позже высказал Огюст Конт (см.И. И. Лапшин.Философия изобретения и изобретение в философии. 1922. Т. II. С. 6). Этот ученый вообще находит, что у Даля среди приводимых им пословиц русского народа «многие носят в себе зачаток или потенцию для зарождения философской или психологической идеи» (Лапшин, там же).

Насмешками над тщетной видимостью псевдологических операций и над педантизмом полны пословицы, изображающие «счеты родством»:

«А ну ка, сочтемся своими: бабушкин внучатый козел тещиной курице как пришелся?» (Даль, I, 492).

«Он нашему слесарю (слесарше) троюродный кузнец» (Даль, I, 493). «Твоя бабушка моего дедушку из Красного села за нос вела» (там же). «Чирей в боку сидит, да не родня» (Даль, I, 492).

Что касается болезней и лечения, то ряд чрезвычайно умных и наблюдательных пословиц соединяет, как это было в древности и в средние века патологию и терапевтику с общим миросозерцанием и с психологией. Ныне происходит возвращение к этой древней мудрости.

«Здоровье всего дороже» (Даль, I, 503).

«Не спрашивай здоровья, а глянь на лицо» (там же).

«Скрипит дерево, да стоит» (Даль, I, 507). Вариант:

«Скрипучее дерево живуче» (там же). Это насчет болезней длительных, хронических, а также по поводу «ложного нездоровья» или, обратно, «ложного здоровья», «обманчивого вида».

По поводу того, что болезнь в значительной степени обусловлена фактором психическим и связана с самовнушением — так же как и выздоровление, — что природа, посылая болезни, дает и средства лечения — пословицы:

«Поддайся одной болезни, да сляг — и другую наживешь» (Даль, I, 507).

«Не поддавайся, не ложись; а сляжешь — не встанешь» (там же). «Играй, не отыгрывайся; лечись, не залечивайся» (там же, 508).

«На всякую шалость выросло по лозе, на всякую болезнь по зелью» (там же).

Смысл этой пословицы не только терапевтический, но и натурфилософский. Это значит, что диалектика природы на яд отвечает противоядием.

Этого же типа пословицы:

«Противное зелье лучше болезни» (там же). Это значит, что зелье, лечащее болезнь, приносит не только исцеление, но и еще сверх этого укрепляет организм.

«Лук от семи недугов лечит» (там же).

Новейшая медицина может только расписаться под этим мнением. Лук, так же как и чеснок, столь же прекрасны терапевтически, как и в качестве питательных веществ по причине их витаминозности.

«Хрен да редька, лук да капуста — лихого не попустят» (Даль, I, 508).

«Баня — мать вторая» (там же). И вариант: «Кости распарить — все тело направить» (там же). Польза бани и потения ныне тоже есть уже вещь общеизвестная. К пословицам терапевтически-профилактическим надо отнести пословицы, требующие крайней умеренности:

«Ешь вполсыта (или вполпьяна, не пей до пьяна), проживешь век дополна» (там же).

«Где пиры и чаи, там и немочи» (там же).

«Держи голову в холоде, живот (брюхо) в голоде, а ноги в тепле» (там же).

Эта пословица очень популярна и вполне характеризует гениальный ум и такт народа. Она вполне подтверждается новейшей наукой. С точки зрения народа инстинкт — лучший лекарь. Народ относится скептически к лекарям, аптекам и вообще к искусственному лечению.

«Брюхо больного умнее лекарской головы» (Даль, I, 509).

«Кто лечит, тот и увечит» (Даль, I, 510).

Известно, что сплошь и рядом «лекарство бывает хуже болезни» и лечась от одной болезни наживают другую, порой еще худшую. Медицинская наука говорит: «прежде всего — не вреди» («primum non nocere»).

«И хорошая аптека убавит века» (Даль, I, 511).

Но над всем этим царит мрачно ироническая, постоянная возвращающаяся мысль:

«Кроме смерти от всего вылечишься» (Даль, I, 508).

Наибольшее число пословиц посвящено вопросам языка, ума, сноровки, вообще проблемам интеллектуально-творческим. Сразу видно, куда направлены влечения, вкусы и взоры народа. Русский народ вообще один из самых интеллектуальных и умных народов и рассуждает не менее охотно, чем поет и музицирует — часто к тому же совмещая то и другое. Философствуя о языке, народ сразу же входит в самое метафизическое существо дела.

«Язык с Богом беседует» (Даль, I, 517). Т. е. это значит, что основное назначение языка есть молитва и богословие. Этот основной сакральный смысл языка, а также требование его ответственного и веского употребления связаны у народа с сознанием силы языка и необходимостью вследствие этого целомудренно, умеренно и осмотрительно им пользоваться.

«Мал язык, да всем телом владеет» (Даль, I, 517). Это, несомненно, из круга идей о языке из Посл<ания> ап<остола> Иакова (III, 2-12)[64].

«Мал язык — горами качает» (Даль, I, 518).

«Языком, что рычагом» (там же).

«Язык до Киева доведет» (там же). Очень популярна. Это намек на то, что Киев есть место паломничества всей огромной России к ее основным и начальным святыням. В Киеве произошло крещение Руси. Здесь, следовательно, опять намек на сакральное значение языка. Но именно в силу этого уменье слушать ценнее уменья говорить.

«Бог дал два уха, а один язык» (там же).

«Много знай, да мало бай» (там же).

«Лучше недоговорить, чем переговорить» (там же).

«Язык мой — враг мой» (там же, I, 525).

«Язык — без костей — мелет» (Даль, I, 523).

«От одного слова — да навек ссора» (там же, I, 526).

На эту тему y Н. В. Гоголя написана его превосходная «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Все произошло из-за одного слова «гусак», которым Иван Никифорович обозвал Ивана Ивановича. Из-за этого же фатального и самого по себе ничтожного слова полетело в пропасть наладившееся было примирение. В небрежно выпущенном слове есть страшная автоматическая сила, превращающая его в рок.

Впрочем, и здесь народ усмотрел пессимистический «шах и мат»:

«Говорить беда, а молчать — другая» (Даль, I, 527). И юмористический вариант, отзывающийся, однако, глубокой безнадежностью:

«Короток язык, так вытянут, а длинен, так окоротают» (там же).

«Долго не говорить — ум копить; а вымолвить — и слушать нечего» (Даль, I, 529).

«Бойся Вышнего, не говори лишнего» (там же). Очень популярна.

В этой линии «философии языка» как молчания, как своеобразной «алалической» аскезы стоит один из величайших русских поэтов Федор Иванович Тютчев (1803-1873). Он написал глубочайшее философское стихотворение с латинским названием «Silentium»[65], где есть афоризм, уже давно превратившийся в пословицу:

«Мысль изреченная есть ложь».

На философию молчания опирается и Морис Метерлинк (Maurice Maeterlink) в своей замечательной книге «Сокровище смиренных» («Le trésore des humbles»). В основе этой духовно-аристократической традиции лежит святоотеческая доктрина, с особенной полнотой проявившая себя в учении т<ак> н<азываемых> «исихастов» (XIV в.). Сущность ее состоит в накоплении духовных энергий через молчание. Но и в самом молчании есть глубоко положительная самоценность, своего рода «упоение». Замечательный русский поэт XX в. В. Ф. Ходасевич говорит[66]:

Русский народ вполне постиг диалектический характер человеческого мышления, что связано непосредственно с законами языка. Отсюда чеканная пословица-афоризм:

«Слово слово родит, третье само бежит» (Даль, I, 534).

Нет никакого сомнения, что здесь перед нами — диалектика: тезис, антитезис, синтез — т. е. диалектика в ее «классической» форме, идущей из глубины веков (Прокл — Гегель[67]).

Это духовное начало народ русский мыслит не отвлеченно, но конкретно и связывает <его> с понятием «головы» (в антропологическом плане) и с понятием «Премудрости» в плане богословско-онтологическом.

«Голова всему начало» (Даль, I, 552).

«Премудрость одна, а мудростей много» (Даль, I, 563).

Этот афоризм так глубокомысленно загадочен, что разрешить эту загадку можно лишь в плане истории русского богословско-метафизического мышления, где поставлена одна из важнейших тем онтологической метафизики — тема «софиологическая». Эта тема связана с основной линией библейской, церковно-литургической, церковно-иконографической и философско-метафизической традиции.

Трактуя эту тему, народ прибегает либо к, так сказать, библейскому богословию, либо просто перифразирует или буквально повторяет библейские тексты, напр<имер> «Притчи Соломона».

В связи с темой Премудрости стоит прославление народом труда, его мистическая экзальтация и строгое осуждение лени и безделия как дела богопротивного. Впрочем, народ знает два аспекта труда: один — бодрый, зовущий к радости жизни и к полноте ее сил, а другой — унылый, связанный, очевидно, с библейским проклятием земли, с тем, что экзистенциальная философия называет «заботой» и что полно мрака и каторжной подневольности.

«Заря деньги родит» (Даль, I, 560). Т. е. это значит, что богатство дается лишь тому, кто рано и упорно начинает свой ежедневный труд. Прекрасный и поэтический вариант этой пословицы:

«Заря золотом осыпает» (там же).

«Кто рано встает, тому Бог подает» (Даль, I, 661). Эта пословица очень популярна, особенно среди сельского населения.

«Время деньгу дает, а на деньги времени не купишь» (там же). Это вариант, родственный известной англо-американской пословице, но возникший, по-видимому, независимо и раньше (time is money[68]).

«Терпение и труд все перетрут» (Даль, I, 662). Одна из самых популярных и любимых пословиц.

Нижеследующая пословица содержит наряду с энергией и удалью черты народного пессимизма и мрачно остроумного юмора:

«Крой, да песни пой; шить станешь, наплачешься» (Даль, I, 664).

«Дело шуток не любит» (там же).

«Хорошо ленивого по смерть посылать» (Даль, I, 659).

Но есть иной аспект отвращения к труду — пессимистическое чувство его тщеты, его «дурной бесконечности», его метафизической порочности, а иногда и злого безумия, направленности на зло. Народ больше всего останавливается на тоске и хандре.

«Где конец веревки этой? — Нет его, отрубили!» (Даль, I, 649).

«Протянулось как голодное лето» (там же).

«Не всякая песня до конца допевается» (там же, I, 650).

То, что часто принимают за лень, у русского человека есть именно такое переживание нелепости жизни и труда, их тщеты — как в Экклезиасте. По поводу этого taedium vitae[69]Пушкин говорит в «Евгении Онегине»:

Но и самоубийство в таких обстоятельствах у русских — дело нередкое. Метафизически это можно объяснить потерей воли к жизни, ее внутреннего импульса. Отсюда и отвращение к труду. Граф Германн Кайзерлинг[70]в своей замечательной книге «Южноамериканские размышления», в главе «Хана» (La Gana) говорит об этом таинственном импульсе, который может стимулировать деятельность, но может и тормозить ее до полной остановки. Это действие «ханы» очень типично не только для народов испано-южноамериканских, но и для русского народа. Есть место этому таинственному импульсу у всякого человека и у всякой нации, но у русских и у испано-южноамериканцев действие «ханы» особенно типично. Народ называет иногда это действие «ханы» типичным словом «нашло». Когда на русского человека «найдет», тогда возможно решительно все — и притом самое нелепое и иррациональное, самое необъяснимое: он не хочет исполнить и не исполняет самые выгодные и легкие работы, бросает насиженное место, где его знают и любят, и идет в какую-нибудь трущобу, где его не знают и знать не хотят, отказывается от счастья с нравящейся ему женщиной, у которой он пользуется полной взаимностью, и проч.

Отсюда и пословица:

«Послал Бог работу, да отнял чёрт охоту» (Даль, I, 649).

Но как правило русский человек работящ и бесстрашен, хотя в и иные минуты он и падает духом под бременем пессимистической тоски, зачарованный своей «ханой», исход которой он дает в своей артистической продукции, гл<авным> образом в музыке, создавая «песню, подобную стону»[72]. Но свою способность к труду, свою энергию и упорство русский человек доказал на просторах своей бесконечной равнины и на протяжении своей многострадальной истории.

Только этими страданиями и можно объяснить чувство отсутствия отдыха и досуга:

«Будет досуг, когда вон понесут» (Даль, I, 668).

В связи с пословицами о труде стоит и тема сна — как в его реалистическом смысле, так и в мистически-символическом. И здесь, как и всюду, чувствуется влияние Библии и аналогии с великими мыслителями человечества.

«Каково живется (можется), таково и спится» (Даль, I, 674).

«Сон смерти брат» (Даль, I, 675). И ряд вариантов: «Уснул — помер» (там же).

«Уснешь, что умрешь» (там же).

«За сон не ручись» (т. е. долго ли проспишь и что пригрезится; Даль, I, 676).

В этой до гениальности лаконичной и содержательной пословице содержится и проблематика Гамлета (to be or not to be[73]), и вопрошание молитвы на сон грядущий:

«Господи, ужели одр сей гроб мне будет?»

«Вещий сон не обманет» (там же). И вариант:

«Сон правду скажет, да не всякому» (там же).

Загадочная область снов есть совсем особая сфера, лишь частично исследованная наукой.

Но для народа важнее всего то обстоятельство, что во сне человек становится беззащитным от влияния потусторонней сферы, большей частью влияний сомнительных или вовсе страшных.

«Как чудится, так перекрестися» (Даль, I, 677).

«Мана манит, да Бог хранит» (там же).

Народ на горьком или благодетельном опыте познал законы мирового и экзистенциального ритма и знает, что на все есть своя пора, свой срок (то, что по-гречески именуется καίρος). Он знает смену циклов «счастливых» и «несчастливых», он знает смену хороших и плохих дней, о чем говорит мудрость древнего Гесиода в его соч<инении> «Дела и дни»[74](«Εργαι καί ημεραί»). Сюда же относится проблема «мерности», т. е. закон количества в ритме, сменяющем времена и сроки («кайросы»). Это — те черты, границы или, если угодно, те тактовые черты мирового ритма в развертывающейся мировой симфонии, после которых или после данного отсчета которых можно сказать наверняка: вот это случилось, вот это произошло.

«Не время дорого, пора» (Даль, II, 50).

«Час лучше мастера» (там же).

«Пора, что железо: куй, поколе кипит» (там же).

Это значит, что для достижения подлинной удачи необходимо попадать в такт мирового ритма, законы которого, хотя не всегда могут быть учтены и большей частью скрыты, но для уловления которых у человека есть интуиция — что-то вроде антенны для уловления музыки и такта мировой симфонии и для попадания ей в тон и в такт, — в чем и заключается подлинная мудрость жизни. Отсюда и правда астрологии, к которой у русских с давних пор было явное предрасположение. Отсюда и вариант предыдущей пословицы, чрезвычайно распространенной:

«Куй железо, пока горячо» (собственно, «пока кипит»).

О том, что Премудрость высшей силы всегда пошлет нужный день или нужный срок, который лишь остается узнать и разгадать и за неузнавание и неразгадывание которых, вернее, за нежелание узнать и разгадать, человек жестоко платится, «за то, что ты не узнал времен посещения твоего» (Лук. 19, 44). А Генрик Ибсен в своей гениальной драматической поэме «Пер Гюнт»[75]говорит устами таинственного «плавильщика пуговиц»: «нужна догадка, Пер, и собирает средь недогадливых рогатый жатву». Вот что, собственно, значит столь же простая, сколь и многосмысленная пословица:

«У Бога дней много» (Даль, II, 50).

«Не меряй на свой аршин» (Даль, II, 133).

Эта очень популярная пословица есть, по существу, отвержение какого бы то ни было коллективизма, так же как и следующая:

«Всяк в своем добре волен» (там же, 132).

«Не в свои сани не садись» или «Не в свои сани сел» (там же, 138).

«Знай, сверчок, свой шесток» (там же, 134). Очень популярна и означает необходимость соблюдения принципа соответствия или принципа иерархии. Требование полной свободы, как частной, так и публичной, определенно звучит в нижеследующих пословицах, тоже решительно противостоящих какому бы то ни было коллективизму:

«На чужой роток не накинешь платок» (Даль, II, 131).

Одна из важнейших проблем философии и метафизики — проблема эроса. Германн Коген[76](Hermann Cohen) говорит: «Эрос не только централен, но и фундаментален». Русский народ сделал в этой области очень много существенных наблюдений и открытий. Прежде всего, он по существу отделяет тему брака от темы эротики. Таинственная связь любви со своим онтологическим первоисточником выражена в афоризме, представляющем, в сущности, повторение библейского текста ап<остола> Иоанна:

«Где любовь, там и Бог» (Даль, II, 301).

О том, что любовь есть верховная ценность, говорят пословицы: «Милее всего, как кто любит кого» (там же, II, 302).

«Нет ценности супротив любви» (там же).

«Где любовь, там и совет» (там же). Выражение «любовь да совет» представляет очень распространенное свадебное пожелание. Все это означает, что полная человеческая гармония может быть осуществлена только любовью и что не экономика движет в последнем счете людьми, но любовь, то, что Макс Шелер[77]называет «чувством симпатии» (Sympathiegefühl). Собственно понятие «совета» и значит в последнем счете «симпатию». Отрицание главенства экономического мотива в подлинной любви, иноприродность эротики по отношению к экономике народ выразил в пословице:

«Не дорог подарок, дорога любовь» (Даль, II, 352).

Полная автономия эротики, ее дар сновидения, независимость эротической аксиологии от какой-либо другой выражена в пословицах-афоризмах:

«Не по хорошу мил, а по милу хорош» (Даль, II, 303).

«Сердце сердцу весть подает» (там же). Обе очень популярны и постоянно повторяются.

Народ поставил и решил проблему любви в том же духе, что и «греко-томизм» средневековой философии, — именно, что в любви есть тайна самоценности человеческой личности и что в ее основе лежит любовь к самому себе, но не в смысле эгоизма, а в смысле мистическом. Это одна из самых тонких и трудных тем, приводящая к теме Пресв<ятой> Троицы или к тайне Бога как внутри-троичной любви. Это значит, другими словами, что если Бог есть любовь, т. е. если Он прежде всего есть неэгоистическая любовь к самому себе, то Он есть Троица: два любящих друг друга лица и связывающая их личность-любовь. Отсюда два варианта одной и той же метафизической идеи:

«Любя себя, любишь друга» (Даль, II, 303).

«В дружке себя любишь» (там же).

Эротика не случайна, в ней есть нечто от «судеб Божиих неисповедимых», милый есть «суженый»:

«Не отколь взялся, Бог дал» (Даль, II, 304).

«Мил да люб, так и будешь друг» (там же, 305). Тайна любви эротической есть, прежде всего, тайна телесной пригожести, тайна тела, в котором символизирована душа.

— говорит поэт М. Ю. Лермонтов, как бы вторя народной мудрости: «Не мил телом, не угодишь (неугодлив) и делом» (Даль, II, 306).

В связи с этим существует и пословица насчет т<ак> н<азываемой> «платонической» или, как ее народ называет, «сухой» любви:

«Сухая любовь только крушит» (там же).

С точки зрения народа, эротика есть сфера абсолютно автономная от какой бы то ни было конкретной религиозной или моральной формы, в том числе независимая и от исторического христианства, равно как и от каких бы то ни было ритуальных ограничений:

«Крестом любви не свяжешь» (Даль, II, 306).

И это несомненно уже по той причине, что сам крест есть плод любви, ее символ.

«Поп руки свяжет и голову свяжет, а сердце не свяжет» (Даль, там же).

Здесь уже тот же мотив, что у Гёте в «Коринфской невесте».

Что любовь связана с крестом и есть крест, видно из пословицы: «Полюбив, нагорюешься» (Даль, II, 305).

«Где любовь, там и напасть» (там же).

Очень интересны и ярки, т<ак> сказать, «антиэротические» пословицы, т. е. пословицы, выражающие нелюбовь, отвращение, охлаждение.

«Глядит на меня, как чёрт на попа» (Даль, II, 306).

«Хоть со ангелы ликуй, только с нами не будь» (только нас минуй; Даль, II, 307).

«Был милый, стал постылый» (Даль, II, 309).

«Пригляделся милый — тошнее постылого» (там же).

По поводу испытанных, верных друзей создана знаменитая пословица: «Старый друг лучше новых двух» (там же).

В связи с эросом и антиэросом находится и сила, исходящая от любви и ненависти. Эта сила связана с особой натуральной, иногда и сверхприродной магией, исходящей от добрых или злых пожеланий. В эту силу практически верят все т<ак> н<азываемые> цивилизованные народы, у которых приветствия и добрые пожелания составляют необходимый ингредиент и очень существенный момент общежития. Но равным образом и злые пожелания неразлучны с различными формами ненависти и недружелюбия. Сами выражения «недоброжелательство» и «доброжелательство» означают фактическую и практически действующую силу этого до сих пор еще мало изученного метапсихического фактора. Русские пословицы на эту тему частью являются иллюстрациями этого опыта, пережитого народом, частью являются действенными формулами этого опыта.

«Ласковое слово, что вешний день» (Даль, II, 318).

Далее имеется целый ряд приветственных формул, имеющих полусакральный или вовсе сакральный характер.

«Бог на помочь с силой» (Даль, II, 319). И общераспространенное приветствие:

«Бог помочь!» (там же) с вариантами:

«Помоги, Боже!» (там же).

«Помогай Бог» (там же).

«Благослови, Господи!» (там же). Это последнее приветствие явно церковно-сакрального происхождения.

Очень типично приветствие тем, кто ест, со стороны приходящих к столу или мимо проходящих:

«Хлеб, да соль» (там же). Это приветствие требует обязательного ответа:

«Милости просим» (там же).

Это приветствие, которому соответствует отчасти немецкое Mahlzeit[79], у русских означает не только обычай гостеприимства, сам по себе тоже сакральный, ибо гость есть особа священная. Здесь еще указание на святость хлеба и соли, символов еды и материи евхаристической, указание на святость самого процесса еды как священного обряда (об этом см.: С. Н. Булгаков, «Философия хозяйства», 1913). По аналогии с этим образовался привет пьющим чай:

«Чай да сахар!» (там же).

По поводу действенной силы слова, попадающего в ритм или против ритма «хороших» или «плохих» дней (о чем речь шла выше), существует чрезвычайной силы и выразительности пословица:

«В добрый час молвить, в худой — промолчать» (Даль, II, 330). И еще сильнее:

«Всем гостям по сту лет, хозяину — двести, да всем бы вместе» (Даль, II, 32).

«Болесть в землю, могута в тело, а душа за живо к Богу» (там же).

«Твоими бы устами мед пить» (там же). Очень популярна, хотя нередко употребляется в ироническом смысле.

Очень зловещи и метафизически загадочны пословицы, вернее, речения, упрекающие данное лицо (в том числе и того, кто произносит) в рождении на свет. Выходит, словно появление на свет зависит от являющегося — частично или полностью. Это может быть объяснено только с точки зрения буддийской или шопенгауэровской, но никак не с точки зрения библейско-евангельской. А между тем книга Иова, книга пророка Иеремии, Евангелие в части, касающейся предательства Иуды Искариота, содержат загадочный упрек в рождении. То же мы встречаем и в «Фаусте» Гёте: «O wär ich nie geboren!»[80].

«Зачем было мне (тебе, ему) на свет народиться» (Даль, II, 316).

Бракисемейная жизньесть то, что именуется в православии «малойЦерковью». Народ признает это таинством (μυστήριον), он знает, что здесь содержится онтологически экзистенциальная основа человека, его прошедшее, настоящее и будущее, вполне переживает реальность святыни, содержащейся в семейной жизни. Но народ тем более разочарован эмпирией этого священнейшего фактора человеческого общежития. Здесь-то и накопились у народа в особенном количестве «противочувствия» (ressentiments) и масса пессимистических наблюдений, которые весьма способствовали к укреплению в народе пессимистических установок и настроений.

Превращение, почти неизбежное, зажигающей огонь вечной юности прекрасной невесты в прозаическую «бабу» или «тетку», обладающих печальным секретом преждевременного постарения и одним своим видом уничтожающих всякий признак эротики — этого единственного источника молодости. С озлобленным разочарованием спрашивает народ:

«Все девушки хороши, а отколе берутся злые жены?» (Даль, I, 451).

«У бабы семь пятниц на неделе» (Даль, I, 433).

«Волос долог, да ум короток» (там же). Обе очень популярны.

«Стели бабе вдоль, она меряет поперек» (там же).

«Добрая кума живет без ума» (там же).

«Где баба, там рынок; где две, там базар» (Даль, I, 439).

«Куда чёрт не поспеет, туда бабу пошлет» (Даль, I, 440).

«Курица не птица, а баба не человек» (Даль, I, 439).

Было бы грубейшей ошибкой понимать все эти пословицы буквально, то, что французы называют à la lettre[81]. Если это и бывает, то сравнительно редко. Эти пословицы надлежит расшифровывать психоаналитически, как символику «антиэроса», водворяющегося в браке в огромном большинстве случаев. Народ чувствует, что на него из этой мрачной и неблагоуханной дыры «антиэроса» идет старость, проза жизни и, наконец, смерть, которая ведь и сама символизируется не то «Бабой Ягой», не то отвратительным скелетом, тоже как бы бабой, существом, т<ак> ск<азать>, женской породы, но абсолютно антиэротическим. Но, конечно, к этому надо присоединить и вообще большую или меньшую неудачу семейной жизни, неудачу, являющуюся правилом. Народ видит в этой неудаче как бы «шах и мат» человеческой экзистенции вообще.

«Одна голова не бедна, а бедна, так одна» (Даль, I, 450).

«Одинокому — хоть утопиться, женатому — хоть удавиться» (Даль, I, 451).

«Жениться раз, а плакаться век» (Даль, I, 453).

«В девках сижено — плакано; замуж хожено — выто» (там же).

«Не плачь, девка, что отдают за парня: плакать бы ему, что берет беду» (Даль, I, 454).

«Здравствуй, женившись — да не с кем спать». Эти ужасные слова красавицы Забавы Путятишны из былины о «Соловье Будимировиче» не нуждаются в комментарии, особенно если вспомнить, что они обращены к мужу в присутствии возлюбленного.

«Чужая жена — лебедушка, а своя — полынь горькая» (там же, I, 462).

«Одному с женою горе, а другому вдвое» (Даль, I, 461).

В лучшем случае народ смотрит на брак, если он удачен, как на форму монашества и как на взаимопомощь в несении тяжелого креста экзистенции. Об эросе нет здесь и малейшего помину. Можно даже сказать, что и здесь тоже антиэрос, но в форме, т<ак> ск<азать>, «школы смерти» и подготовки к ней.

«Жить вместе и умирать вместе» (Даль, I, 463).

«Доброе замужество — посхименье» (т. е. монашество; там же, I, 467).

«Три друга: отец, мать да верная жена» (Даль, I, 466).

«С доброй женой горе — полгоря, а радость вдвойне» (Даль, I, 467).

«Муж да жена — одна душа» (Даль, I, 468).

Но эта пословица, столь отрадная для метафизики семейной жизни, имеет свой мрачный двойник, и он-то наиболее популярен:

«Муж да жена — одна сатана» (там же).

Прелюбодеяние — неизменное сопровождение семейной жизни и как бы мрачное восполнение недостающего или угасшего эроса.

Только относительно родителей в представлении народа метафизически и морально все обстоит благополучно, и народ не желает считаться с мрачными реальностями, наблюдающимися и в этой святейшей области. Это объясняется несомненным и решительным влиянием четвертой заповеди Моисея и тайной эффективностью родительского благословения, мистика которого тоже, несомненно, коренится в духе Библии.

«На свете все найдешь, кроме отца и матери» (Даль, I, 499).

«При солнце тепло, а при матери добро» (Даль, I, 490).

«Родительское благословение на воде не тонет, на огне не горит» (там же). Также не знает народ темных красок для братской и духовной любви. «Духовное родство пуще плотского» (Даль, I, 493).

«Любовь братская — союз христианский» (Даль, I, 500).

Народ делает два существенных вывода, которые онтологически и метафизически связаны с идеалами тишины и Божией благодати. Эти выводы — два новых идеала: простота и прекрасная личность — прекрасная духовно и физически. Под простотой народ разумеет неразложенность, онтологическую цельность, что исключает всякое двоедушие, лицемерие, всякие задние мысли и загруженное подсознание с тайно в нем присутствующими «рессантиментами» и злыми пожеланиями. С точки зрения народа злые пожелания имеют свою магическую, метапсихическую эффективность. Злые пожелания связаны с бесстыдством, могущим часто прикрываться личиной чрезмерного и неуместного морализма. Простому человеку нечего стыдится, «и были Адам и жена его наги и не стыдились». Подлинный стыд, согласно народному представлению, есть как бы голос утраченной простоты и утраченного целомудрия.

«Простота да чистота — половина спасения» (Даль, II, 185).

«Где просто, там ангелов со сто». И прибавление: «где хитро (где мудрено), там ни одного» (там же).

В силу того, что простота есть духовная и физическая нерастленность, народ считает ее залогом долголетия и спасения вечного:

«Живи просто, выживешь лет со сто» (Даль, I, 135).

Но народ русский, очень привыкший к искусству различения духов, очень хорошо дает себе отчет, что простоте в положительном смысле противостоит простота в отрицательном смысле как неспособность к тонкому мышлению, как неразличение добра и зла, как грубость духовная, как «толстокожесть». По поводу такой дурной простоты народ создал очень выразительную и пользующуюся большой популярностью пословицу:

«Простота — хуже воровства» (Даль, I, 186).

Сюда же относится и притворная доброта, осмеиваемая в пословице, очень известной и любимой:

«Мягко стелет, да жестко спать» (там же, I, 138).

В связи со всеми этими идеалами вечными и неизменными стоит и глубокое презрение к моде:

«Что стыдно да грешно, то в моду вошло» (Даль, I, 224).

Отсюда также у народа и глубокое презрение к недостойной славе, к дутым знаменитостям рекламного типа и вообще глубокое презрение к рекламе и особенно к саморекламированию.

«Хороши ребята, да славушка худа» (Даль, I, 229).

«Добрая слава до порога, а худая за порог» (там же).

«И сатана в славе, да не к добру» (там же).

«Иная слава хуже поношения» (там же).

«Хорош бы дом, да чёрт живет в нем» (Даль, I, 90).

«Всяк кулик свое болото хвалит» (Даль, I, 115).

В связи с этим стоит целый ряд пословиц, осмеивающих или ярко живописующих эгоизм:

«А по нас хоть трава не расти» (Даль, I, там же). Это соответствует французской пословице «После нас хоть потоп» —

«Своя рубашка к телу ближе» (там же, 118).

«Легко чужими руками жар загребать» (Даль, I, 119). Здесь мы заканчиваем этот избранный круг русских народных пословиц и изречений житейской мудрости. Выбор их необъятно велик, художественная и языковая роскошь — бесподобна. Целый мир человеческой экзистенции проходит в них, и приведенные — лишь капля в море. Они — источник непрекращающегося поучения и непреходящей красоты, очень напоминая в этом смысле русскую народную песню, тоже не имеющую равной в мире.

Здесь переход к русской науке и русской философии. И этот переход мы осуществляем несколькими пословицами, в которых сказалась природная склонность русского народа к точному мышлению и к точным наукам.

«Из малого выходит великое» — это идея т<ак> наз<ываемой> «естественной эволюции».

«В одну ночь зима становится» (Даль, II, 33). Это идея внезапной перемены, мутации.

Но особенно любит народ указания на вес и меру, без чего нет точных наук.

«Мерa всякому делу вера» (Даль, II, 39).

«Счет да мера всякому делу вера» (там же).

«Не всюду с верою, а инде и с мерою» (там же).

В этих афоризмах уже дышит дух Михаила Васильевича Ломоносова, гениального естествоиспытателя и энциклопедиста XVIII в., вышедшего из народа и сразу не только ставшего вровень с современной ему европейской наукой, но далеко шагнувшего вперед и предвосхитившего те достижения современной науки, которым теперь удивляемся. Это «чудо архангельского мужика» было возможно только потому, что в крови самого народа русского лежит предрасположение к точному мышлению — несмотря на мистико-метафизический гений, которым в изобилии так же наделен народ русский.

Мировоззрение русского народа, поскольку оно выразилось в пословицах, поговорках и различного рода афоризмах, конечно, не может быть названо тем, что школа именует философией. Но это, с одной стороны, ниже философии, если под «философией» понимать последовательно разработанную систему, в которой проведена эссенциальная точка зрения по всем отделам онтологии, гносеологии, этики и эстетики со всеми сюда относящимися подотделами; короче говоря, комплекс русских пословиц и поговорок, вообще миросозерцательного фольклора не есть философия со школьной точки зрения. Но этот миросозерцательный фольклорный комплекс — выше философии, если принять во внимание тонкость наблюдений, широту точек зрения, гибкость и свободу от каких бы то ни было предвзятостей, а главное — необычайную художественность, обличающую могучий артистический темперамент народа.

Уже неоднократно указывалось на то, что мощный темперамент и дионисическая жажда жизни являются источниками трагического мироощущения, частью вследствие неудовлетворимости этой бесконечной жажды жизни, частью вследствие столкновения с непреодолимыми препятствиями и в конечном результате со смертью, нередко являющейся в форме, так сказать, внутреннего рока, того, что стоики именовали «любовью к року» (amor fati). Смерть и вообще все то, что Карл Ясперс[82](Karl Jaspers) удачно именует «пограничными состояниями» (Grenzsituationen) и куда он относит борьбу, собственно смерть, случай, вину (см. его «Psychologie der Weltanschauungen»[83], 1922, с. 256-273), все это обнажает и заостряет свое жало — по мере обнажения и заострения жала посюсторонних желаний, по мере роста мощи того самого «пакостника плоти» (stimulus carnis), о котором в символе говорит св<ятой> ап<остол> Павел. По мере же угасания желаний угасает и трагедия, хотя и угасание — тоже трагедия, эта «школа смерти». Русский народ отлично понял и художественно выразил этот «шах и мат» в области воли.

«Вольность всего дороже» (Даль, I, 445).

И наконец с предельной силой:

«Воля — свой бог» (там же).

В этих двух пословицах наблюдается даже своеобразный и единственный случай настоящей идололатрии. Впрочем, если и есть объект, достойный «идолопоклонения», — так это именно свобода. На эту удочку и попался русский народ, пойдя на революции, т. е. на акт фактического, полного отрицания свободы, и навязав себе самую радикальную в мире тиранию.

В связи с темой судьбы, рока и с пессимизмом стоит проблема воли и ее свободы. Народ, разумеется, не делает здесь тех книжных дистинкций, тех различений, к которым привыкли философы. Но все важнейшие темы и проблемы волюнтаризма как метафизического, так и психологического поставлены и во многих случаях блестяще разрешены — в плане экзистенциальном.

«Белый свет на волю дан» (Даль, II,444).

Эта яркая и типично русская пословица полна удали, размаха, но она же соединяет темы волюнтаризма, как метафизического, так и психологического.

«Вольному воля, спасенному рай» (там же). Несмотря на свою чрезвычайную популярность, эта пословица метафизически загадочна и сложна. В этой пословице одно не подлежит сомнению — это отделение, если только не полное противопоставление «вольности» и «спасенности». Это значит, говоря в терминах блаженного Августина, что для «спасенного» категория «возможности грешить» (posse peccare) как категория формальной свободы уже не существует. Она есть в данном случае инстанция уже превзойденная. В таком случае «вольному воля» означает категорию именно «возможности грешить» (posse peccare), а «спасенному рай» означает категорию «невозможности грешить» (non posse peccare). И тогда вся пословица есть признание и утверждение формальной свободы со всеми отсюда вытекающими последствиями, гл<авным> обр<азом> экзистенциальными — включая сюда и субъективные права человека. Однако в этой пословице содержится весьма заметная доля иронии по адресу тех, кто под тем или иным предлогом на деле хотят попрать, уничтожить свободу. Тогда под термином «спасенности» надо подразумевать «спасенность от свободы», т. е. пребывание пассивное или активное в стане «великого инквизитора», в стане палачей свободы.