На Западе сравнительно легко примирились с достижениями русской литературы и русской музыки. Значительно труднее европейцу признать существование большой научной мысли и значительных достижений в области технического знания в России. И совершенно не может западный человек допустить существования в России заслуживающей внимания философской мысли или же богословско-метафизических достижений или открытий.

Объясняется такое нарастающее сопротивление русскому духовному творчеству в направлении от искусства к философии и богословию со стороны западного человека сравнительно легко. Все дело в том, что искусство, особенно музыка и балет, легко могут быть истолкованы и восприняты с точки зрения фольклорного примитива, который имеют самые дикие, обделенные прочими дарами, самые отсталые и несчастные народы, единственное назначение которых с точки зрения западного человека — это быть объектом его «культуртрегерства» и его колониального использования, но <ни> в коем случае не быть субъектом культуры, субъектом учительствующей акции в мире. Даже примитивную науку и примитивную технику можно допустить за такими фольклорными объектами колониального «культуртрегерства». Ведь назвал же Франклин[17]человека «животным, изготовляющим орудия» (tool making animal). Стало быть, даже животные могут иметь науку и технику. Но зато животные никак не могут иметь «миросозерцания» и тем менее могут иметь они «богомудрие», т. е. богословско-метафизическую мысль, если угодно, «теософию» — беря это слово в широком и глубоком смысле слова.

Ни животное, ни полуживотное не могут иметь философии, не могут ее иметь «низшие» расы — это вопрос уже раз навсегда и накрепко решили Кант и Гегель. Они — навсегда отказавшие славянам, и тем более восточным, русским славянам, в праве иметь свою философию — в чем нисколько не отказано народам Дальнего Востока, и притом не только индусам, громадное влияние которых в этой области на европейца было бы невозможно отрицать, но и китайцам и японцам, влияние которых в философском отношении на Европу практически равно нулю. Мы здесь не примем во внимание своеобразного мнения, некогда высказанного газетой «Фигаро», отказавшей русским даже в праве на экзотику и признавшей таким образом за ними единственную возможность — быть физическим рабочим скотом, и притом без прав на сострадание и с требованием выброса на свалку при потере трудоспособности за старостью или болезнью... Мы такого «мнения» не берем в расчет, ибо несмотря на его распространенность оно не может быть отнесено ни к категории мнений, ни даже мыслей. Но идея отрицания за русскими права быть субъектом культуры и, следовательно, в качестве такого субъекта иметь философию — такая идея несомненно не только имеется, но вдобавок к тому же и чрезвычайно распространена и повторяется постоянно — с самых неожиданных сторон и в неожиданных вариантах. Ревностность, с которой за русскими отрицается право на философию, равняется, пожалуй, только с усердием, с которым за ними отрицается право на дар в области изобразительных искусств и в области военной стратегической, причем и сам Суворов оказывается среди ничтожеств. Нам некогда пришлось видеть фильм, где русские — разумеется, погромщики и казаки с нагайками — беспощадно обыгрываются в шахматы, обнаруживая вопиющую бездарность и в этой области ума. Кстати сказать, этот фильм проектировался на экранах Европы как раз в то время, когда доигрывался матч Алехин — Капабланка[18]и когда в виду невыносимости факта пребывания Алехина в качестве чемпиона мира по шахматам надо было его хоть победить на экране, заодно показав, что русские были и остаются звероподобными «казаками», хлещущими своими ужасными нагайками правого и виноватого и неспособными даже к членораздельной речи. Какая уж тут философия!.. Тут не может быть даже права на самую примитивную эротику, существующую даже у червей: «се саль казак эм са саль казак» (ce sal cosaque aime sa sale cosaque[19]) — вот что мы прочли как-то в одном парижском учебнике стенографии, в приложенном к нему сборнике примеров. А ведь Эрос, как это раз навсегда показал Платон, есть главный, если не единственный, источник и стимул философствования. Но у русских не может быть того, что есть даже у червей.

Было бы грубой ошибкой думать, что источник такого отношения к русской философии как к выражению русского личного народно-исторического самосознания лежит на Западе и есть явление западное в географическом смысле слова. Явление это не столько западное, сколько западническое,западническое в смысле философского миросозерцания, возникшего на русской почве и принадлежащего к составу одной из борющихся философских школ, конфликт которых кончился решительной победой западничества над славянофильством в торжестве марксистской революции как явления ультразападнического и сосредоточивающего в себе не только всю квинтэссенцию западного миросозерцания, но и представляющего концентрированный экстракт западной культуртрегерской колониальной установки по отношению к России и ее духу и, следовательно, к ее личности и к ее миросозерцанию, как народному, так и элитному, поскольку элита есть квинтэссенция народа.

Чаадаев, Владимир Печерин, И. С. Тургенев, В. Г. Белинский со всем вышедшим из него течением, русские марксисты конца XIX и первой половины XX в., владычествующие над Россией или над тем, что заступило ее место, — все это явления, произращенные русской почвой, и они-то и вдохновили, гл<авным> образом, Европу на ее отношение к России и к ее философии. Мало того, «Европа» как духовная сущность, как «идеал» есть создание русских западников и родилась в духе Петра Великого со всем светлым и темным, что этот дух принес с собой. Европа как идеальная духовная сущность родилась в саардамском домике Петра В<еликого>, в «Немецкой слободе» под Москвой и окрещена страшными стрелецкими казнями, о которых с такой силой поведали Герцен[20]и Суриков[21]. Но вполне договорили Европу до конца только русские западники, которых глава В. Г. Белинский никогда и за границей-то не был. Так же, как и только русские марксисты смогли подхватить угасающий в пепле бонапартизма пламенник Французской революции и раздуть его пламя в гигантский мировой пожар, который, хотят ли этого буржуа, стремящиеся «приручить» гильотину и обратить ее для своих надобностей, или не хотят, но будет раздут...

Так же, конечно, как и русское безбожие, вернее, русское богоборчество, этот вызов, брошенный небесам, хотя и является в одной из своих частей договоренным, «довопиянным» до конца Иовлевым[22]протестом страждущего человека, в другой, самой существенной и характерной, своей части есть европейское культуртрегерство, несущее насильно «темному народу» важнейшее благо западной цивилизации — безбожную книгу, которая должна ему заменить все и стать во всех смыслах хлебом насущным, заменяя в случае необходимости, т. е. очень часто, настоящий материальный хлеб, философией вместо хлеба, ибо безбожие и есть договоренная до конца западная философия, додуманный до конца Декартов идеализм, этот главный и единственный базис западной философии, как французской, так и германской, базис, вышедший в свою очередь из средневековой католической мысли.

Коммунистическая политика по отношению к России несомненно есть договоренная до конца западная колониальная культуртрегерская политика именно в ее отношении только к России. Не только на Западе, но ни в одной из самых диких колоний коммунисты не осмелились бы даже отдаленно проделать то, что они проделали и отчасти продолжают проделывать с русским народом, когда, напр<имер>, Киев, этот более русский город, чем Петербург или Москва, оказывается столицей иностранного государства, где русский язык оказывается иностранным языком. В коммунизме и в его теоретической философии с ее практическими приложениями Запад наконец впервые увидел свое адекватное изображение, так же как увидел свое подлинное отношение к России и к тому, что составляет ее онтологию — к Православной Церкви, и что началось задолго до марксизма. Ибо, если не удалось рыцарям-меченосцам сделать свое дело в XIII в. и польским панам в XVI и в XVII в. и в 1830 и 1863 гг., то удалось великому инквизитору в 1917 г. Но эта его удача оказалась и величайшей его неудачей: он вынужден был защищать всем напряжением сил то, что пламенно хотел разрушить, и начинает любить то, ненависть к чему он положил во главу угла своей западной, истинно европейской, более, чем сама Европа, европейской философии. Диалектике истории был брошен вызов, и она этот вызов приняла, поворотив его против тех, кто этот вызов бросил.

Страшная мельница Гегелевой диалектики и несуществующий марксистско-диалектический материализм необорной силой исторического промысла даровавшего России и ее духу непобедимую силу превратились на примере русского исторического деяния, именуемого западнической революцией, в свою противоположность. Таков урок русской философии, и это основная причина, по которой ее важно изучать и следует изучать.