К числу важнейших и самых талантливых «противленцев» господствующему духу нигилистического материализма и последовавшему за ним позитивизму надо отнести проф<ессора> Киевского университета Алексея Александровича Козлова. Его можно даже вместе с проф<ессором> Юркевичем поставить во главе этого движения русского Ренессанса по отношению <к> течению интернациональному и всемогущему, каким был материалистический нигилизм, обнаруживший на русской почве особенную активность именно вследствие своей интернациональной природы. Однако и «резистанс»[795]А. А. Козлова, так же как и Юркевича, далеко выходил за пределы местного значения, ибо сам Козлов, ученик такого большого русско-немецкого философа, как Тейхмюллер, был одним из крупнейших в Европе идеалистов-синтетиков, а Юркевич, развивая свою «философию сердца», клал фундамент такого общемирового философского здания, как библейская и святоотеческая философия (именно философия, а не только богословие).

Строгое и дисциплинированно выдержанное домашнее воспитание в Москве, где <Козлов> родился, раннее чтение и многообразие духовных интересов при обостренном национально-патриотическом чувстве — характеризует его ранние годы. Блестяще окончив московскую I гимназию, он получил высшее образование на <историко-филологическом> факультете Московского университета (1850-1854). Начиналось самое глухое время для философии: она была стеснена до полной невозможности дышать с двух противоположных сторон — со стороны правительственной и со стороны радикально-общественной, со стороны т<ак> н<азываемой> революционной общественности, правительством в свое время насажденной. Обе стороны, исповедуя каждая по-своему «просветительство», опасались увлекательного действия свободного полета философской мысли, перед которой серые будни бездарного «просветительства» никак не могли устоять. С 1850 г. все философские кафедры в России были упразднены, и одновременно начался поход революционной интеллигенции против решительно всех сторон культурыбез исключения. Так как один из русских университетов, именно университет Дерптский (Юрьевский), остался нетронутым этой философской реформой, а с другой — все же все прочие русские университеты продолжали свою культурно-просветительскую деятельность, то в конце концов нельзя даже сравнивать вред правительственной опеки с тем, что делали «нигилисты» («авангард мирового прогресса» на жаргоне современной «передовой» прессы): правительство позволяло себе некоторое самодурство отца и родителя в им же созданном деле, — в то время как «нигилисты» громили и уничтожали начисто всю русскую культуру во всех ее проявлениях: наука, искусство, литература, поэзия, право, внешнее благоустройство, так как все было приговорено к смерти и уничтожению вместе с Россией — главным объектом разрушительной активности и вполне сознательной ненависти.

В это время преподавание логики и психологии, того, что впоследствии называли философской пропедевтикой, было поручено священникам-законоучителям. Любопытно, что «просветительски» настроенное правительство запретило умозрительную психологию и дозволило лишь преподавание психологии эмпирической, — чем невольно, но несомненно способствовало распространению позитивизма. В Московском университете, однако, логику и психологию преподавал очень знающий толковый протоиерей Терновский[796]. А. А. Козлов был захвачен общим позитивистически-материалистическим течением, увлекался экономическими науками, преподававшимися тогда на историко-филологическом факультете, по окончании которого А. А. Козлов усиленно работал и печатно выступал именно в этой области. Наоборот, чтение «Критики чистого разума» Канта (во французском переводе Тиссо) не дало ощутительных результатов и как будто не произвело на юношу, очень одаренного именно в философском отношении, заметного эффекта: так велика была сила нигилистически-материалистического «духа времени». Козлов совместно со своим другом, известным статистиком В. И. Покровским перевел первый том Рошера[797]«Основы народного хозяйства» (<«Grundlagen der Nationalökonomie»>, вышедший из печати в 1860 г., т. е. в разгар господства материализма. В таких современных изданиях, как «Московские известия», «Московский вестник», «День», «Финансовый вестник» и др<угие>, помещались статьи А. А. Козлова на тему о «Кредите в банках», «О финансовом положении России», «О хозяйственном управлении города Москвы» и проч<ее> в этом роде. Наряду с этими трезво-хозяйственными и ультрареалистическими работами по политической экономии Козлов, подобно всей русской молодежи, увлекался французскими социалистически-утопическими писателями, среди них — в особенной степени Шарлем Фурье[798], кумиром кружка Петрашевского и молодого Достоевского. К этому надо присоединить материализм, гл<авным> обр<азом> Бюхнера, и материалистический антропологизм Людвига Фейербаха, соответственно «исправленный» Чернышевским с его группой (Писарев и др<угие>), причем это исправление заключалось в изъятии всего интересного, тонкого и будящего мысль у Фейербаха и в оставлении всего грубого, некритического и удушающего дух. В этот же комплекс крайнего западничества входил английский позитивизм и эволюционизм, но тоже в упрощенной, плоской журналистической препарировке, с изгнанием всей интересной научной работы, критики фактов и с преподнесением всех самых сомнительных гипотез и даже случайно высказанных предположений в виде навсегда установленных непререкаемых истин, долженствующих заменить истины церковной догматики. Остановиться на этом было невозможно мало-мальски пытливому и жаждущему знания уму, пусть и увлеченному временно всесильным потоком моды, проблему которой в области научно-философских течений еще не поставили. А между тем нигде эта постановка так не нужна, как именно в истории русского нигилизма и материализма. Мода на материализм и нигилизм недолго увлекала А. А. Козлова, и недолго увлекала его тесно связанная с этой модой экономическая наука, задача которой в области философии была явно в снижении и уродующем деформирующем подходе ко всем проблемам истории и культуры. Впоследствии в своей интересной книге о Льве Толстом («Религия графа Л. Н. Толстого, его учение о жизни и любви», 2-е изд., с. 71) А. А. Козлов приводит интересное свидетельство автобиографического характера, из которого видно, как сильно было оттолкновение у него от модных кумиров после временного ими увлечения. «Материализм вошел к нам вместе с Бюхнером, Фохтом, Молешоттом и т. п., а главное с распространением естественных наук, относительно которых, благодаря жалкому состоянию у нас философского мышления, еще и теперь господствует предрассудок, будто их выводы представляют безусловную истину, между тем как они условны... Антропологизм, то явно и сознательно, то тихомолком и бессознательно делающий человека средоточием всего существующего, вошел к нам с разных сторон и в разных формах. Из Англии он пришел к нам в виде тамошнего сенсуализма и ассоцианизма и в доктрине относительности всякого знания (Льюис, Милль, Бэн, Спенсер и пр<очие>); из Франции по преимуществу в виде различных философско-социальных и политических учений (сенсимонизма, фурьеризма Пьера Леру, Луи Блана, Огюста Конта и т. п.); из Германии в виде философии Фейербаха, поставившего человека на место, прежде занимаемое Богом или природой. Социализм пришел к нам со всех сторон: из Франции в виде вышеупомянутых и других неназванных нами доктрин, из Англии в виде учения Р. Оуэна, из Германии в виде учений Маркса, Лассаля и т. п. Кроме общей подкладки антропологизма, по которой всяческое развитие и прогресс не могут иметь никакой другой цели, кроме счастья человека вообще, социалистические теории проповедовали исключительную заботу преимущественно о счастье низших классов народа, для осуществления которого не следует останавливаться ни перед какими жертвами (перед погибелью цивилизации, культуры, просвещения и т. п.). Во Франции из социализма возникло даже нечто вроде культа пролетария и черни, в подражание которому и у нас появилось идолопоклонство передмужиком;на него надеялись как на нового мессию, который, выступивши на историческую сцену, принесет откровение, имеющее разрешить к общему удовольствию и счастью все нравственные, правовые, общественные и экономические затруднения, с которыми не может до сих пор справиться ни религия, ни наука, ни общество. Эволюционизм пришел к нам с системой Спенсера и потом с дарвинизмом, и наконец, позитивизм, отрицающий метафизику и возможность познания сущности и причины мира, мировых законов, цели и т. п., возник из нескольких источников. Из Англии он явился в общем духе английского эмпиризма, сенсуализма и скептицизма; из Франции он перенесен к нам в виде позитивизма Конта, поскольку он выражен только в его “Курсе положительной философии”. Из Германии он пришел к нам в виде отголосков “Критики чистого разума” Канта. Таковы были царившие тогда на Руси доктрины, почти не встретившие серьезного отпора. Сомневаться в истинности их считалось глупым, даже бесчестным и навлекало подозрение в шпионстве» (цит. у проф<ессора> Евгения Боброва, «Философия в России», выпуск I, Казань, 1899, с. 3-4).

Очень характерная черта для русской философской культуры, что глубинные философские созерцания и размышления стали посещать А. А. Козлова после того, как он стал заправским помещиком — т. е. после того, как он окончательно переселился в деревню <и> стал хозяйничать. Лишь в имении он осознал свое призвание и отдался ему. Здесь невольно напрашивается аналогия с Львом Толстым, с Фетом, с Бутлеровым и другими героями русской науки и русского искусства.

Для философии необходим досуг. Исподволь, долгими зимними вечерами изучает А. А. Козлов философских авторов, среди которых на него в это время особенное впечатление произвел Шопенгауэр в изложении Фрауэнштедта[799](<Frauenstedt>). Так же как впоследствии Владимира Соловьева, Фета, Льва Толстого, Шопенгауэр покорит и А. А. Козлова тем своим специфическим и ему одному свойственным очарованием, связанным не только с философской основной темой, но и с совершенно исключительным литературным даром автора «Мира как воли и представления». Шопенгауэр был атеист, и цензура не допустила опубликования перевода его основного сочинения, что хотел сделать Козлов. Однако он частью перевел, частью изложил основное сочинение шопенгауэрианца Эдуарда Гартмана. Оно появилось в печати в Москве в 2-х томах в 1873-1875 гг. под заглавием «Сущность мирового процесса, или Философия бессознательного». К этому времени цензура по отношению к ученым произведениям почти свелась на нет, и философия вновь появилась в стенах русских университетов. Однако цензура революционно-радикальной общественности все усиливалась, позитивистически-материалистический нажим на сознание и даже на волю русского образованного общества тяготел все сильнее — и сочинение Эд<уарда> Гартмана, переведенное, пересказанное и истолкованное А. А. Козловым, было первой ласточкой начинавшегося философского освобождения от истребительного ига, удушающего миросозерцательное творчество и его начало. Владимир Соловьев отнесся к сочинению Эд<уарда> Гартмана именно как к начинающему освобождение европейской мысли от тисков внутренней цензуры позитивизма, когда писал «Кризис западной философии (против позитивистов)». Но еще ранее Вл. Соловьева этот кризис обозначился в России тем огромным успехом, который имел перевод-переложение «Сущности мирового процесса» с предисловием и комментарием, делавшим это философское предприятие наполовину творчеством самого А. А. Козлова.

В лице Козлова метафизика Шопенгауэра — Гартмана освободила или, во всяком случае, начала освобождение русской мысли от позитивизма и положила первый краеугольный камень философского возрождения, и этот факт есть не только факт личной биографии А. А. Козлова, но и дата в истории русской философской культуры. Любопытно, что это будящее действие на русскую душу мировоззрение Шопенгауэра — Гартмана сохранило по сей день. Это доказывает между прочим, что пессимизм в значительной степени принадлежит к составу русского национального мировоззрения. К этому надо прибавить, что по причине значительной роли, которую играют у Эд<уарда> Гартмана элементы шеллингизма и гегелианизма (правда, в своеобразной транскрипции), а также благодаря такой же транскрипции учения Канта у Шопенгауэра русское общество в лице этих двух корифеев германской пессимистической метафизики получило не только оружие против материализма и позитивизма, но это было введено вновь в пантеон истории философии с его сокровищами, отнятыми у него материалистически-позитивистической оккупацией «внутреннего варвара»...

А. А. Козлов представляет, таким образом, вполне историческую фигуру в судьбах русской миросозерцательной мысли. Особенно характерна его полемическая позиция по отношению к Миртову (псевдоним П. Л. Лаврова), очень характерного позитивиста, совмещавшего народничество с марксизмом и стоявшего, можно сказать, одно время во главе варваризации русской интеллектуальной культуры или просто ее революционного разрушения. А. А. Козлов имел мужество выступить с критикой этого всемогущего диктатора и опубликовал в журнале «Знание» свою «Критику исторических писем» Миртова с их самодеятельным историческим материализмом. Одновременно в том же «Знании» А. А. Козлов выступает и против Вл. Соловьева по поводу его диссертации «Кризис западной философии». В этой книге знаменитого, начинавшего свой характерный путь русского мыслителя и религиозного метафизика А. А. Козлов усмотрел — и не без сомнений — смешение религии, философии и богословия. Из этого видно, что А. А. Козлов был в качестве «резистанта» и противника по отношению к позитивизму и материализму не религиозным метафизиком столь характерного для русской национальной мысли типа, нопредставителем очень умеренно представленной в России чистой философской культуры. Эта позиция еще более увеличивает исторический вес А. А. Козлова, ибо философии в России всегда грозила опасность с двух противоположных сторон — со стороны позитивистически-материалистической и со стороны религиозно-метафизической. Опасность эта состояла в потере собственного предмета и метода философии. В первом случае она растворялась в натурализме, естествознании, и в политической экономике, и в самой вульгарной эфемерной журнально-газетной политике, терпя одну судьбу с литературной критикой. Во втором случае, несмотря на совершенно противоположный первому возвышенный и грандиозный строй, несмотря на мощный полет вдохновения, она нередко утрачивала и свой предмет, и свой метод: богословие есть порою отправная точка философии, порою есть ее верхний предел, но все же философия не есть богословие и вера, и пребывание в чистоте предания не есть философский метод.

А. А. Козлов очень хорошо отдавал себе во всем этом отчет и опубликовал в Киеве в 1876 г. I том своих «Философских этюдов». Здесь автор стоит именно, прежде всего, на почве самостоятельности философии как по предмету, так и по методу. Помимо предмета и метода философии Козлов здесь исследует ее отношение к прочим частным наукам, ее значение и ценность для человека. Подход к философской проблематике у него исторический, т. е. единственно возможный для человека подлинной культуры: история для него не собрание мертвых «препаратов», не музей, назначение которого с точки зрения позитивистов и материалистов — благовидная и наукоподобная форма убиения живых и переживших века духовно-культурных ценностей. История для людей высокой культуры, как Козлов, — это живое предание и пример, это «наука на веки» (по Фукидиду[800]). И име<нно> философия для Козлова в значительной степени совпадает с историей философии. Для Козлова, так же как и для Гегеля, существует самостоятельное и живое философское предание. В первом отделе первой части своих «Философских этюдов» Козлов, исследуя содержание философских учений и определений философии, как они показали себя в истории, приходит к выводу, чтофилософия есть понятие мира как целого, как системы вещей.Вторая часть «Философских этюдов» посвящена проблеме метода и направлений в философии, причем, как человек вполне утонченной философской и общей культуры, А. А. Козлов мерилом философского достоинства и его типологией считает древнегреческую философию с ее направлениями от Фалеса до Сократа. Тезисы А. А. Козлова, выраженные им в этом сочинении, проф<ессор> Е. Бобров сводит к следующим:

115. Философия с самого начала и всегда имела свой особенный предмет, который не может и не должен быть смешиваем с предметами других наук.

116. Если философия за время своей истории обладала собственным предметом, то, разумеется, был у нее и собственный метод.

117. Философия имеет большое практическое значение и всегда будет иметь его, потому что она удовлетворяет той потребности человека, которая не может быть и в приблизительной степени удовлетворена какой-либо другой наукой.

118. Философия есть наука, потому что она имеет все характеристические признаки науки вообще, а по своему предмету она — самая трудная и наивысшая наука. Она всегда шла наряду с другими науками, зависела от их успехов и страдала от их несовершенств. Эта связь между философией и другими науками неизбежна и необходима; она приносит свои плоды для обоих сторон (Бобров. Философия в России. Вып. I. С. 6-7).

Гонения на философию с двух противоположных сторон не ослабили ни активности, ни потребности в ней. Все сразу догадались, что имеют дело с замечательным и высококвалифицированным философом, специалистом с большой диалектической техникой. При содействии проф<ессора> Киевского университета Сильвестра Сильвестровича Гогоцкого[801], известного гегельянца и автора 4-томного «Философского лексикона», Козлов защитил публично свои «Философские этюды», прочитал две пробных лекции (одна из них на тему о Шопенгауэре) и в 1876 г. ста<л> приват-доцентом Киевского университета, получив обязательные курсы логики <и> истории философии. Тогда ему было уже за сорок лет. Лишь впоследствии, уже в 48 лет отроду Козлов сдал магистерский экзамен Гогоцкому. Это было в 1880 г. Силу диалектически-полемического дара А. А. Козлова испытали на себе оба его противника — доцент П. <И.> Аландский и известный Н. Я. Грот, написавший к тому времени два своих основных труда, правда, еще в позитивистическом духе.

П. Аландский, позитивист филолог в духе Литтре, считал, что философия может быть вполне заменена системой позитивных наук и потому не есть особая наука. Две книги Н. Я. Грота — «Психология чувствований» (магистерская диссертация) и «К <вопросу о> реформе логики»> (докторская диссертация) относятся частью к его позитивистически-материалистическому периоду, частью к периоду переломному. Во всяком случае, в благодетельном кризисе Н. Я. Грота, сделавшем из него крупную фигуру русской философии и центр Московского психологического общества как основной фактор русского Ренессанса в философии, А. А. Козлову принадлежит выдающаяся роль. И, несомненно, не будь его, пути русской философской мысли, ее самого важного периода, т. е. второй половины XIX в. и начала XX в. были бы в значительной степени другими. Струя чистой философской мысли, очень заметная в русском Ренессансе, хотя и не главенствующая в нем, обязана своим происхождением гл<авным> обр<азом> Козлову и Тейхмюллеру. В трудных, вследствие тисков радикально-общественной цензуры, условиях тогдашнего философского развития в России очень важную роль играли компетентные ученые рецензии А. А. Козлова на выдающиеся научнофилософские явления эпохи. Эти рецензии, до сих пор представляющие живой интерес, напечатаны в «Киевских университетских известиях», в органе с очень большими научными заслугами, до самого дня их уничтожения Октябрьской большевистско-марксистской революцией, очень много способствовавшими развитию не только русской, но и европейской научной мысли. К этому же периоду деятельности Козлова следует отнести его книгу «Философия действительности», представляющую творческо-полемическую антитезу по отношению к ныне забытому, но в то время сыгравшему значительную роль позитивисту Е. Дюрингу. Этот философ, будучи позитивистом, тем не менее сильно способствовал крушению догматического материализма, чем и вызвал полемическую против себя деятельность Маркса и Энгельса. Нечто подобное повторится позже, в начале XX в., когда позитивизм эмпириокритицистов окажется тоже невольно направленным против догматического материализма и вызовет против себя полемику марксистов в лице на этот раз Ленина (псевд<оним> Владимир Ильин). Полемика А. А. Козлова была, конечно, другого рода и тона. Она служила повышением, а не понижением уровня философской культуры, как то было следствием полемики Маркса и Ленина, ведшейся в тонах партийно-публицистических.

Прежде всего, основная заслуга «Философии действительности» А. А. Козлова заключается в точном и беспристрастном, скорее в тонах симпатизирующих, изложении учения своего противника. В те времена, когда мысли противников в русской (да часто и в европейской) прессе или вовсе не излагались, или излагались в намеренно карикатурном деформированном виде, такой прием был совершенной новостью и уроком элементарного, но необходимого ученого благообразия, преподанным культурным человеком забывшим элементарные приличия дикарям и преступникам, террористам, разбойникам пера. А. А. Козлов не только превосходно, порой лучше самого Дюринга, излагает учение последнего, но и посвящает этому изложению большую часть своей книги. Особенно интересно изложено учение Дюринга о человеке и его антропология. Сюда относятся: 1) элементы сознания; 2) нравственность, право и усовершенствование человечества; 3) общественный быт и история; 4) повышение ценности жизни и 5) общая характеристика социализованной общественной жизни. За этим в качестве «Критических замечаний» следует острая критика позитивистического реализма и социалистического немарксистского антропологизма Дюринга. Сюда относятся: 1 — личная характеристика Дюринга в связи с типичным для него индивидуалистическим положением, согласно которому философия есть выражение нравственного настроения человека; 2 — критические замечания на гносеологию, метафизику и натурфилософию Дюринга; 3 — критические замечания по поводу этики, социологии, а также и вообще всего состава системы Дюринга. По мнению Козлова, систему Дюринга нельзя признать удовлетворительной, прежде всего, за отсутствием у нее единого принципа, вместо которого мы наблюдаем в ней лишь единство субъективного настроения самого ее автора. На современном языке этот недостаток, свойственный поголовно всем представителям русского радикального просвещенства, от народников и до марксистов, — носит названиепсихологизма, еще самого примитивного грубого свойства, ибо и настроение-то не отличается ни тонкостью, ни интересностью. Это психологизм одержимого радикальной идейкой публициста. Конечно, Дюринг стоит многими головами выше и русских народников, и марксистов. Но все же недостаток у них — общий, и он-то и мешает, как это показывает А. А. Козлов, созданию Дюрингом настоящей философской системы: как и у всех явных или скрытых публицистов и дилетантов, у Дюринга нет ни внешней, ни внутренней гармонии частей и целого, причем части явно перевешивают целое. Характерный философский недостаток, подмеченный у Дюринга Козловым, — это его наклонность жертвовать теорией познания, метафизикой (онтологией) и даже этикой ради социологии. Этот недостаток, столь вяжущийся с психологизмом и столь характерный для русских радикально-общественнических квазифилософских попыток, можно было бы назвать «социологизмом» — и Козлову, как русскому, легче всего было подметить этот недостаток, являющийся настоящим проклятием всей новой русской культуры и ее каиновым клеймом, столь много давшей Достоевскому для вскрытия вообще главной беды человечества. Козлов хорошо понял, что, подобно русским радикальным общественникам, сущность миросозерцания Дюринга состоит в сообщении социализму характера всеобъемлющей концепции, определяющей и связывающей собой все, и со стремлением представить эту концепцию как результат всех достижений положительного знания, а с другой — как последнее слово философского прогресса, который Дюринг, конечно, видит в позитивизме и в безбожии — подобно своим русским единомышленникам. Эта попытка построить философскую систему в виде всеобъемлющего социализма, по мнению Козлова, не удалась вследствие того, что, как думает Козлов, Дюринг пытался безуспешно сочетать несочетаемое — материализм с рационалистическим идеализмом. Все же как значительное и характерное явление своей эпохи, философское явление, опыт Дюринга не лишен интереса и небесполезен.

Вслед за книгой о Дюринге Козлов выпустил второй том своих «Философских этюдов». И во 2-м томе «Философских этюдов», так же как и в 1-м, центральную часть занимает античная философия, на этот раз представленная проблемами платонизма, именно его методологией. План этой и для нашего времени весьма ценной работы очень прост и прозрачен. Он делится на два отдела, из которых первый посвящен собственно методу Платоновой философии в ее имманентной структуре. А второй отдел посвящен философской характеристике Платоновой философии с точки зрения ее направления и духа. Козлов приходит к тому, что метод Платона был множественным. В него входят, во-первых, вся совокупность логических формальных методов (индукция, аналогия и др<угие>) и приемов (определение, классификация, гипотеза и др<угие>). Но основа всей методологии Платона, по Козлову, все же может быть сведена к единому принципу. Этот принцип — логический закон противоречия. Он же есть и «последняя инстанция», и «пробный оселок». Но иерархически над всем господствует, являясь и главой методологии и гносеологии, —Эрос. Оставив в стороне всякое мечтательство и всякую романтику, как для Платона дело чуждое, Козлов подчеркивает именнологико-гносеологическое и методологическое знание эроса у Платона. Что касается характеристики Платоновой философии с точки зрения ее направления, то Козлов приходит тоже к плюралистическому выводу и дает ей, так же как и Платонову методу, множественную характеристику. Именно, он считает, что философия Платона может быть охарактеризована как: 1) наивный реализм — по причине признания соответствия мысли и бытия; 2) рационализм — по причине признания разума как главного фактора познания; 3) априоризм — по причине субъективности познания; 4) плюрализм — по причине множества сущностей; 5) спиритуализм — по причине нематериальности и непространственности сущностей; 6) эстетический эвдемонизм — так как последняя цель человека состоит в обладании высшей степенью красоты, истины и гармонии.

За исключением слишком упрощенного и частью бьющего мимо существа дела, — все прочие пункты поражают строгостью научно-философского подхода и точностью выводов. За эту работу Козлов получил степень магистра философии. После отставки С. С. Гогоцкого он был замещен А. А. Козловым, ставшим одним из украшений Киевского университета. Будучи неукоснительным борцом с позитивизмом как с фактором понижающим и вовсе уничтожающим философскую культуру, особенно на русской почве, А. А. Козлов разгромил труд проф<ессора> Московского университета небезызвестного М. М. Троицкого — «Наука о духе». Конечно, это было дело, формально говоря, нетрудное по причине бросающихся всякому культурному философу в глаза недостатков мировоззрения проф<ессора> М. М. Троицкого и невероятной узости его кругозора, где все начиналось и оканчивалось английским эмпиризмом, словно представляя намеренную карикатуру на западнический позитивизм. Однако не следует забывать, что этого рода предприятия были, по специфическим причинам, о которых шла уже речь, в России не только трудны, но и просто опасны. Козлов презрел эту опасность и уничтожил влюбленного в английский эмпиризм и английскую индуктивную логику позитивиста. Около этого же времени вышел под редакцией Козлова перевод «Истории философии» Вебера[802]. Вслед за этим в 1884 г. увидела свет докторская диссертация Козлова «Генезис теории пространства и времени у Канта». После блестящей защиты этой диссертации в С<анкт->П<етер>б<ургском> университете у известного историка философии и логики Михаила Ивановича Владиславлева (ректора университета), Козлов наконец стал экстраординарным, а потом и ординарным профессором философии Киевского университета. Медленно и с опозданием продвигалась служебная карьера Козлова, медленно, но упорно и стойко выкристаллизо<вы>валось научно-философское миросозерцание основателя и корифея прочного антипозитивистического курса в русле чистой философии, наконец возникшей в России.

А. А. Козлов основывает первый в России чисто философский специальный журнал под заглавием «Философский трехмесячник». Насколько труден был подвиг А. А. Козлова и насколько мало было в России в тогдашнее позитивистическое безвременье активных и притом чисто философских умов, видно из того, что этот журнал наполнялся трудами одного только его издателя, и притом по всем отделам, до хроники и обозрения журналов включительно. Там были помещены, между прочим, такие шедевры, как исследование «Религия графа Л. Н. Толстого», «Философия мистики», «Гипнотизм и его значение для психологии и метафизики», «О множественности состояний сознания» и многое др<угое>. Книга о гр<афе> Л. Н. Толстом вышла отдельно, а второе ее издание снабжено было прибавлениями. Усилия А. А. Козлова не прошли втуне, и вокруг него стала сплачиваться элита интересующихся чистой философией читателей. Издание журнала и преподавательская деятельность Козлова были оборваны параличом, разбившим ученого в 1886 г. Прикованный к одру болезни, А. А. Козлов претерпел новый и окончательный кризис, до конца определивший его миросозерцание. Уже и ранее склонный к панпсихизму, Козлов в этот период своей жизни окончательно делается неолейбницианцем. Особенно повлияли на него сочинения Германа Лотце (<Lotze>) и русско-немецкого философа Густава Тейхмюллера, профессора Дерптского университета (<Teichmüller>). Козлову же принадлежит и превосходная статья о Тейхмюллере («Вопросы философии и психологии», <18>94, <кн.> 25). Новое направление Козлова, конечно, нельзя считать новым: оно созрело постепенно. Но по отношению к пессимистической шопенгауэро-гартмановской точке зрения эта установка Козлова последнего периода может быть названа в известной степени противоположной — ибо ееперсонализм,на который указывает проф<ессор> Е. Бобров, никак не может быть согласован с иллюзионистическим аперсонализмом Шопенгауэра и Гартмана, не говоря уже о непримиримом конфликте и незаполнимой, зиявшей бездне, существующей между Лейбницем, Лотце и Тейхмюллером — главными вдохновителями философии Козлова последнего периода — и Шопенгауэром и Гартманом — существенными истоками его мыслительской работы первого периода. Впрочем, кризис Козлова был, несомненно, самостоятельного и постепенного характера. Это был вообще человек эволюции, и притом медленно вызревающей, а не революции. В этом, как и во многих других особенностях, Козлов был противоположностью другого большого борца против позитивизма, своего блестящего младшего современника Владимира Соловьева. В своей медленной, внутренне самостоятельной и свободной эволюции Козлов скорее встретился с Лотце и Тейхмюллером, это был скорее параллелизм миросозерцательных путей, чем влияние в прямом смысле слова. Впрочем, у больших натур, к числу которых относится и Козлов, иным «влияние» и не бывает. Однако методологически Козлов, несомненно, воспринял от Тейхмюллера его прием «истории понятий». Далее относительное сходство наблюдается между Козловым и Тейхмюллером в учении о времени и пространстве, о сознании, о движении, о материи и, наконец, что самое важное — о «Я», о субъекте. Лотце воздействовал на Козлова, опять-таки, скорее методологически, именно — детальной проработкой понятий. Так или иначе, но Козлов, Лотце и Тейхмюллер занимают важное место в истории философии XIX в. именно тем, что, будучи антитезой гегелианизму, они возродили лейбницевский паниндивидуализм, панпсихизм, философский персонализм, возродили диалектику античного стиля и духа и, кроме того, стоя во главе методологического историко-философского движения поистории понятийи их обработке, они поворачивали в новом направлении руль истории философии, новой науки, по-настоящему основанной гением Гегеля.

Уже после паралича, нисколько не ослабившего его работоспособности, но скорее ее усилившего, Козлов, не могший писать, а вынужденный диктовать, выпустил в свет четвертый и последний том «Философского трехмесячника» и вместо него после двухлетнего перерыва стал издавать с удвоенной энергией непериодический философский сборник «Свое слово» и выпустилпятьтомов этого сборника. В этом издании Козлов дает максимум в той форме философского творчества, которая у него связана с культом античной древности — в философском диалоге, где Козлов пытается возродить и единственную возможную форму подлинной диалектики в виде свободного столкновения свободных мнений. Диалоги эти называются «Беседы с петербургским Сократом». Свои собственные мнения Козлов излагает, влагая их в уста «Платона Калужского». Это не только литературная форма и не только кабинетное предприятие: сократическое и диалектическое начало, несомненно, заложено в духовную природу русского философского дара, который может доводить эту природу до полного явления, до полной манифестации эллинского начала, заложенного в русскую душу и вместе с исконно ей присущим и подлинным, стихийным дионисизмом. Однако и аполлоническое начало далеко не чуждо русской природе — многочисленные явления «искусств творческих, высоких и прекрасных» показывают это. В философии действуют оба начала, но в данном случае, т. е. в случае Козлова, несомненно, победило аполлоническое и сократическое начало. Это начало как нельзя лучше гармонирует с духом Лейбница, господствующим в «Своем слове». Козлов кладет основание мощному течению русского лейбницианства как чисто философского течения, где покажут свои силы такие типично русские мыслители и представители чистой философии, как <Л. М.> Лопатин, Н. О. Лосский, <А. Ф.> Лосев и друг<ие>. «Свое слово» не могло не вызвать полемики, на которую Козлов отвечал контрполемикой, всегда остро и основательно, всегда не только обнажавшей слабость, банкротство материализма и позитивизма — старых врагов Козлова, но еще сопровождавшейся творческим наращением в результате диалектической схватки.

Все пять книжек «Своего слова» внутренне соединены единством и последовательностью замысла. Так, напр<имер>, 1-я книжка представляет не только введение в систему самого Козлова, но и еще введение в философию вообще. Все начинается с раскрытия основных, как для системы Козлова, так и для философии вообще, понятийсубстанциииакциденции. Козлов отвергает две крайности: утверждение, что материальные атомы суть субстанции, и утверждение, что субстанции вообще не существуют. Козлов становится на своеобразную точку зрения, согласно которойматериальные тела суть символы духовных субстанцийв их связи друг с другом, а также и с познающим их человеком. Сами по себе субстанции не находятся в пространстве и не воспринимаемы внешними чувствами. Подлинное бытие не материально, но духовно. Козлов придерживается, таким образом, точки зрения, которую можно назватьгносеологическим символизмом. 2-я книжка «Свободного слова» посвящена основной проблеме философии —бытию. Рассмотрены и подвергнуты научно-философской критике как ходячие, так и философские определения как бытия собственно, так и существования — того, что ныне именуют экзистенцией. На основе этой историко-философской критики выводится собственное учение о бытии. 3-я книжка «Свободного слова» посвященавремени. Козлов своеобразно связывает понятие времени с понятиямирелигии и причинности. На этой книжке «Своего слова» лежит благородный отпечаток творчески переработанных влияний блаж<енного> Августина, Канта и Шопенгауэра. Подлинная сущность мира, по мнению Козлова, — безвременна. Время не есть объективная реальность, но результат ограниченности человеческой природы и человеческого существования. С помощью времени познающий субъект располагает и упорядочивает акты как своей собственной субстанции, так и акты всех других субстанций, вступающих с нами в общение и с которыми познающий субъект связан. Очень важно, что Козлов стремится проследить генезис и историю времени, равно как и в связи с этим описатьстадии, через которые время проходит. Особенно богата в научно-философском отношении 4-я книжка «Своего Слова», где речь идет опространстве. Козлов отрицает как реальность пространства, так и его идеальность, равно как и отрицает он, разумеется, и сенсуалистический генезис идеи пространства. Пространство, как евклидово, т. е. трехмерное, так и метагеометрическое и пангеометрическое, — все это метафизические символы, упорядочивающие акты ощущающей деятельности, начинающейся в деятельности мускульно-осязательной и зрительной. Пространство для Козлова, так же как и время, есть точка зрения ограниченного человеческого познания, символ воспринимаемой органами чувств реальности, самой по себе внепространственной и вневременной. Близость к Канту этого учения не подлежит сомнению, хоть назвать Козлова просто кантианцем нельзя — Козлова в его гносеологии можно скорее назвать «кантианствующим лейбницианцем» — что дает очень оригинальную комбинацию, ибо в обычном порядке кантианство и лейбницианство суть учения несоединимые, и синтезировать их удалось только таким двум крупным философским личностям, как в России — Козлову, а во Франции — Шарлю Ренувье (<Renouvier>).

Помимо изложения системы самого Козлова в ее последовательном развитии, книжки «Своего слова» содержат полемические и объяснительные статьи, разборы, рецензии, обозрения и про<чее>. Однако прикованный к креслу, физически уничтоженный и старый А. А. Козлов настолько обнаружил удивительную творческую плодовитость в своем собственном издании, где он был пионером чисто философского журнала в России. Когда, идя по его стопам, Московское психологическое общество стало издавать лучший в России второй философский журнал «Вопросы философии и психологии» со стремлением объединить силы русских философов, то Козлов сделался одним из самых ревностных и плодовитых его сотрудников. Козлов обладал большим литературным талантом и должен быть назван среди мастеров русского научно-философского языка. Его диалоги не только живы, не только мастерски написаны, но выведенные в них лица живы, индивидуальны и полны глубокого национального содержания. Это не философы вообще, но именно русские философы, это рассуждают и спорят русские люди. Любопытно, что Козлов один из первых стал употреблять особый литературный прием, состоящий в продолжении диалогов, ведомых персонажами больших романистов, писателей — напр<имер> Достоевского. Так, у него говорят и спорят Красоткин и Алеша Карамазов (из «Братьев Карамазовых» Достоевского). Это особенно интересно, если принять во внимание, что Достоевский является величайшим русским национальным философом. Надо самому обладать очень большим даром, чтобы решиться на такое предприятие, как продолжение и дорисовывание типов и сюжетов Достоевского. А. А. Козлов обладал этими возможностями. И то, что такой человек оказался в тени, а в наше время оказался и вовсе забытым, и о существовании которого не подозревают те, кто пишет о «русской идее», — все это показывает, как тяжко заболело духовной слепотой и глухотой русское так наз<ываемое> «образованное общество», все несчастье которого в том, что в нем нет образования, которое искать приходится совсем в других местах. Во всяком случае, создатель такого литературно-философского образа, как «Сократ с Песков»с его окружением, заслуживает лучшей участи, чем стояние в тени при жизни и полное забвение после смерти...

«Сократу с Песков», как и древнеэллинскому Сократу, приходится развивать свое учение — гл<авным> обр<азом> учение о бытии, — вступая в спор с самого разного рода людьми. Этих людей три категории: совершенные простецы в науке и в философии, люди, презирающие философию во имя точной науки, и, наконец, люди, воображающие себя философами и в действительности в ней ничего не смыслящие — последний род людей наиболее опасный как для Сократа, так и для философии. Все это приводит к порою забавным и полным юмора коллизиям, порою к серьезнейшим и глубокомысленным диалогам, живым и общедоступным в смысле литературной яркости и полным критической остроты, глубоким по мысли и тому, что можно назвать «интеллектуальными эмоциями».

Невозможно отрицать необычайной значительности всего того, что писал Козлов в последний период своей жизни. Единственный упрек, который можно ему сделать, — это его необычайная близость к Тейхмюллеру, временами превращающаяся в параллелизм. Но зато Козлов никогда не снижает своей общей с Тейхмиллером тематики, и его «Сократ с Песков» всегда на высоте этой тематики, о значительности которой и до сих пор редко дают себе отчет. Однако у Козлова есть много того, чего нет у Тейхмюллера, — именно нет того проникновения в русскую национальную патологию с ее тяготением к лжеучителям и ничтожествам, приходящим не во имя истины и ее разыскания, но во имя собственного до смехотворности претенциозно раздутого самолюбия — при обстоятельном условии — внутренней пустоте его писателя, которому именно при соблюдении этого условия успех обеспечен, и притом не только у духовно больных сородичей, но как будто «здоровых» европейцев, которым на почве «экзотики» и «ам слав»[803]можно преподносить какую угодно любительщину. Но одна из главных заслуг Козлова как раз и есть обличение соотечественников, выступавших в роли самозваных философов, которым именно мысли их самозванства и лжепророчества обеспечили успех. А в какой степени могут мстить лжефилософы и лжеучителя из радикальных интеллигентов за их разоблачение, видно из пасквиля, написанного в так наз<ываемой> «Большой энциклопедии» под видом словарной статьи[804](т. 11, с. 158). Там говорится ни более ни менее, как то, что Козлов «принадлежит к метафизической школе с примесью мистического догматизма» и что он «успехом ни в литературе, ни на кафедре не пользовался, обращая на себя внимание лишь полным несоответствием своих мыслей с состоянием философской мысли, ему современной». Серьезно то, что автор этого микроскопического пасквиля не заметил того, что он дал высшую квалификацию творчеству Козлова, ибо чем же и отличается высший тип одаренности, как не «полным несоответствием своих мыслей с состоянием мысли, ему современной»... Из только что процитированной фразы из радикально-интеллигентского издательства видно еще лишний раз, что их удел — серая посредственность, состоящая также в строжайшем запрещении выходить за пределы этого состояния — особенно, если «выходящий» — русского происхождения.