Проф. Б. Яковенко[24]несомненно преувеличивает сложность и «хаос» направлений русской философии. Но сложность, тем не менее, остается, хотя мы уже видели, как в ней можно разобраться в основном, т. е. в направлении положительном, онтологическом, религиозно-философском и метафизическом, связанном с признанием предельных и трансцендентных ценностей; и в направлении отрицательном, социально-политическом, экономическом, атеистическом и материалистическом, связанном с отрицанием мира трансцендентного и связанных с ним безотносительных ценностей.

Главная просека в этой как бы непроходимой чаще девственного леса оказывается теперь прорубленной. От этой просеки идут во все стороны боковые пути и просеки, делающие возможность путешествия по этому миросозерцательному лесу с его не только до крайности сложными и запутанными зарослями, но делающие возможным и научную номенклатуру перекрещивающихся и борющихся направлений и миросозерцаний.

Начинаем с применения генетического метода. Историю России как в общем социально-политическом смысле, так и в культурно-миросозерцательном характеризует специфический и очень важный и интересный признак, который можно назвать и определить какпрерывный полипериодизм. Это характерно именно для истории России по той причине, что она есть более, чем национальное государство — она есть межнациональный и союзно-языковой особый космос, связанный единством месторазвития огромной евразийской равнины, начинающейся на востоке от Вислы <и> берегов Балтийского моря и простирающейся до берегов Тихого океана. В нем есть свой культурно-языковый центр тяготения — триединый русский народ или, если угодно, триединое русское восточное славянство, составляющее в своей органически метафизической целостности русский народ, объемлющий в настоящее время и начиная с XVII в. великороссов, белорусов и малороссов-украинцев. Этот Евразийский Русский Космос, по праву именуемый грандиозным и таинственным именованием России и действительно составляющий сверхъединую Россию, объединенную общей и конкретной историософской идеей, тесно связанной с национальным русским миросозерцанием и национальной русской философией, музыкально-литературным, архитектурно-иконографическим и точно-научным, а всего более языковым единством, отражающим единство историософского замысла России, — отличается совершенно особой исторической судьбой. Несколько раз — во всяком случае не меньше четырех — Россия начинала свой путь сызнова, умерев на прежнем пути и воскреснув на пути новом. Этот своеобразный историософский метампсихоз делает то, что Россия не имеет возраста. Однако все ее четыре важнейшие формы или, если угодно, «перевоплощения» — докиевский, киевский, московский и петербургский (не считая ныне переживаемого революционно-советско-марксистского) — означают всякий раз явление какой-то новой стороны ее метафизического существа совместно с манифестацией, всякий раз новой манифестацией ее неистребимой метафизической сущности. В последнем из своих периодов до революции, означающей также и метафизический, онтологически-экзистенциальный кризис, именно в период петербургский, явились во всей силе и красоте, во всей полноте три проявления творческой гениальности вечной России — литературно-философски-миросозерцательный гений, научно-точный гений и гений музыкальный, выявляющий общий артистизм русской духовной природы. Не может быть никакого сомнения в том, что основа этого многоединого и полипериодического космоса, метафизически связанная с его единым русским языком, есть дело св<ятого> великого князя Владимира, т. е. крещение России в православие и сообщение всему трагическому полипериодизму русской истории и русской культуры существенно православного характера. И это несмотря на то, что Россия никогда не была и не будет (если ей суждено пережить страшный онтологически-метафизический кризис революционно-марксистского ада ее пятого периода) конфессиональной и вообще какой бы то ни было империей.

В силу сказанного все, что касается в особенной степени философии, науки и музыки до петербургской стадии, может быть выделено в особый период, которому мы даем совершенно условное наименованиепредыстории.

Эта «предыстория» характеризуется периодом до XVII в., ибо петровско-петербургский период начинается еще до Петра Великого в царствование великого отца, царя Алексея Михайловича. В Киеве схоластическое богословие водворилось в XVI в. и перешло оттуда в Москву в XVII в. с преподавательскими кадрами тоже киевского происхождения. Вместе с этим философия с относящимися сюда вспомогательными науками, т. е. с грамматикой и логикой, делается основой научно-дисциплинированного мышления. Поэтому, когда в первой половине XVIII в. возникает такой гениальный ученый и мыслитель-поэт, каким был М. В. Ломоносов, и в том же веке и приблизительно в те же годы начинает свою творческую деятельность метафизик-гностик Г. С. Сковорода[25](южанин по происхождению) и основываются С<анкт->П<етер>б<ургская> Академия наук и Московский университет с гимназией при нем (1755), то почва, на которой все основывалось, была отнюдь не девственной, но уже достаточно подготовленной двумя столетиями схоластической тренировки. Правда, эта тренировка была непопулярна и нелюбима — но дело свое она все же сделала. Сам М. В. Ломоносов был учеником известного философа и энциклопедиста Христиана Вольфа[26], самого блестящего представителя немецкого «просвещенства» и продолжателя схоластического метода на новых основаниях, родственных Лейбницу. К этому надо прибавить, что сам Христиан Вольф <был> отличным логиком и хорошим математиком. Лейбниц, вольфовская метафизика и вообще философия становятся официально господствующими в университете и в духовных академиях на протяжении всего XVIII и даже части первой половины ХIХ в. Необычайно хорошо слаженная в смысле архитектонически-структуральном и напитанная лучшими и вековыми традициями западной схоластики, очень полезная в смысле дисциплины ума, философия Вольфа удержалась в русских духовных академиях уже после того, как в университетах и в светских кругах ее сменили влияния Канта и послекантова немецкого идеализма. Эта дисциплина в школе схоластики и Вольфа с некоторым влиянием Локка и Канта, из которых последний по структуре своих произведений и по формально-техническому стилю мышления весьма схоластичен, — все это сделало то, что семинаристы, как правило, превосходили воспитанников светских учебных заведений силой и дисциплинированностью мышления, почему и дали много в точных науках и в философии. Схоластическая дисциплина весьма, напр<имер>, отразилась даже на таком противнике формализма и на гностике-метафизике, каким был Г. С. Сковорода. То же придется сказать и о ученых старцах, таких, напр<имер>, как Паисий Величковский[27]и Игнатий Брянчанинов[28].

От первой половины <XIX в.> начинается влияние философии послекантового идеализма и навсегда остается прочным и определяющим стимулом творчески-метафизического направления в русской философии. Сначала это Шеллинг, потом Фихте (в слабой степени) и в очень значительной степени Гегель. Влияние Шеллинга очень связано с началом естественных наук и медицины в XIX в., а влияние Гегеля сильно сказалось на гуманитарных науках — на истории, на филологии, на литературной критике, на правоведении и др. Это же влияние отразилось на философии обеих основных борющихся направлений русской философии и историософии, выработавшихся еще в первую половину XIX в. — западников и славянофилов. Материализм и атеизм начинаются еще во вторую половину XVIII в. в форме французского влияния энциклопедистов, которым противостояло влияние мистического масонства, гл<авным> обр<азом> англо-немецкого, а потом в усиленной степени в виде немецкого материализма в середины XIX в. у т<ак> н<азываемых> нигилистов, в виде народнического англо-французского позитивизма второй половины XIX в. и исторического материализма марксистов конца того же столетия. Со второй половины XIX в. вообще основное поле внимания занимают социально-политические проблемы, занимающие то же поле внимания среди основных масс интеллигенции и их властителей дум, что проблемы биологического материализма середины XIX в. Фундаментальное разделение между онтологическими метафизиками и позитивистами-материалистами, наметившееся еще во вторую <половину> XVIII в., резко обозначившееся в середине XIX в., доходит до своего апогея, когда появляются Чернышевский, Писарев, Добролюбов, Михайловский, Лавров и др. — со стороны материалистов, атеистов-антионтологистов и антиметафизиков; и Влад. Соловьев, Пирогов, Козлов, Юркевич, Дебольский, Кудрявцев, Грот, Каринский, Достоевский, Константин Леонтьев и др. — с другой. Наступает русский Ренессанс, когда натуралистический утилитаризм в литературе и материалистический атеизм в философии перестают казаться единственно допустимыми формами культуры и когда становятся возможными такие литературные критики, как Д. Мережковский, Волынский (Флексер), В. В. Розанов, Ю. И. Айхенвальд, такие философы, как кн. С. Н. Трубецкой, Л. М. Лопатин, А. Н. Гиляров, Н. О. Лосский, С. Л. Франк, С. Н. Булгаков и др., такие ученые, как Н. В. Бугаев, Н. Я. Данилевский, Чиж, Токарский и др., что особенно расцвело после неудачи первой революции, известной под именем революции 1905 г. Этот Ренессанс сказался в культурном отношении к русским поэтам, композиторам, художникам, к русской иконописи, к знаменному распеву, к храмовой и светской архитектуре и к другим ценностям с включением и ценностей научных. Сила этого движения, направленного на ревалеризацию, на оправдание, на реабилитацию оплеванных и поруганных «шестидесятниками» и «семидесятниками» великих русских и мировых ценностей культуры, была так сильна, что она не могла быть уничтожена и революцией 1917 г. После некоторого времени, в течение которого в лице М. Покровского[29]и Ярославского[30]свирепствовали принципы «шестидесятников», сила Ренессанса взяла свое и «классики» русской литературы и русского искусства устояли, а принципы М. Покровского если и не пали совершенно, на что указывает проф. Фриц Либ[31], то были в своей существенной культурно-гуманитарной и даже религиозной части отменены и заменены частично принципами ренессансными и вселенскими: заметили, что, идя путем М. Покровского и Ярославского, путем Троцкого и Демьяна Бедного, хотя и сохраняют стопроцентную верность принципам и традициям русской революции, начиная с «шестидесятников», но при этом попадают в глухой провинциальный и антикультурный тупик, делая марксизм и пролетарскую революцию знаменем обскурантского провинциализма, объектом осмеяния и отвращения всех без исключения культурных людей. Вместе с тем, так как установка М. Покровского поражала основу точных наук — математику, взятую под подозрение по линии идеализма, а также означала последовательное пораженчество как в истории, так и в современности, то и здесь, при всем принципиальном сочувствии к Покровскому как выразителю полноты революционно-марксистской установки, пришлось, скрепя сердце, признать некоторые основные принципы Ренессанса, что в условиях советской, т. е. перманентно революционной действительности приняло форму культурного «НЭПа», которому Соответствовало то, что> по условиям войны 1941 г. последовательно пораженческое вовне и лишь воинственное внутри советское правительство <вынужденно пошло> на внешнюю, всегда им ненавидимую оборону — и на«НЭП религиозный». Конечно, оба эти «НЭПа», т. е. «НЭП» культурно-возрожденческий, так же как и «НЭП» религиозный, введены, несомненно, в порядке временном и даже кратковременном — подобно первому экономическому «НЭПу» 1921 г. Невозможно сосуществовать одновременно культу Пушкина с его стремлением «к звукам сладким и молитвам»[32]и культу Писарева, вся суть которого заключается в оплевании и отрицании Пушкина и в оплевании и отрицании «звуков сладких и молитв»... Невозможно сосуществовать Православной Церкви с Ее служением Богу Живому и Воплощенному Слову — Иисусу Христу Спасителю мира и марксизму, весь смысл которого состоит в воинствующем атеизме, прежде всего. Невозможно одновременно восхвалять Лобачевского за его новые творческие перспективы в области геометрии и обоготворять Чернышевского, весь пафос которого состоял главным образом в отрицании творчества в области науки, который считал, что все уже открыто, и травил Лобачевского. И вообще одновременное служение таким абсолютно противоположным и друг друга взаимно и по всем пунктам исключающим принципам невозможно ни психологически, ни фактически, т. е. прагматически. «Никто не может служить двум господам; ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом не радеть» (Матф. 6, 24). Для революционеров нового типа, каковыми являются расисты и марксисты, очень характерен крайний оппортунизм и абсолютная неразборчивость в выборе средств при крайней и абсолютной непримиримости в области миросозерцательной догматики, исповедания ценностей и конечных целей. Отсюда один очень характерный способ борьбы за нерушимость своих идеалов и принципов: в случае необходимости пользоваться услугами того, что им принципиально враждебно, с тем чтобы, временно отступив или уступив на фронте политической житейской борьбы, после выигрыша партии сторицей вознаградить себя на фронте идеологическом и принципиальном, до конца истребив ненавистного «союзника», временной и прагматически оправданной уступкой которому битва была выиграна. Так было в области «концессий» и унизительнейшего ухаживания за иностранными капиталистами и техниками, так было с экономическим «НЭПом» и с крестьянством, так, несомненно, будет <с> «НЭПом» культурным и церковным. Конечное торжество Покровского и Ярославского с Демьяном Бедным в случае конечной победы марксизма в мире обеспечено, и о советском гуманизме можно говорить или по недомыслию, или же по тайному сочувствию принципам Покровского и Ярославского.