Освободительная реформа 1861 г. была связана не только в своих истоках, но и в результатах с особого типа культурным либерализмом, соединившим эту реформу в одно целое с правовым преображением России в духе судебных установлений императора Александра II, царя Освободителя (<1818-1881>). Нет ничего ошибочнее, как приписывать и освободительную реформу, и либерально-правовое законодательство радикальному либерализму типа Лесевича и тем более революционной интеллигенции типа Добролюбова, Чернышевского, Нечаева, Михайловского, из них вышедших преступников, совершивших злодеяние 1 марта 1881 года, и других в этом роде. Эти лица, как уже было достаточно показано, — ни метафизической, ни юридической свободы не понимали, ее не хотели, инстинктивно ее ненавидели и под свободой понимали очень простую вещь: отсутствие препятствий в отношении к политическим убийствам и к революционно-социалистической (коммунистической) пропаганде. Их глубокая ненависть ко всем проявлениям культуры была достаточно нами показана и нашла себе заострение и форму достигнутого идеала в таком памятнике, не нуждающемся ни в каких комментариях, как «Катехизис революционера»[742]Нечаева — Бакунина, как писания Ткачева. Принципиально между ними и радикальными позитивистами, типа Лесевича или Михайловского, или примыкающими к ним либералами, типа Вырубова, разницы почти никакой нет. Все различия между ними и нигилистами остроумно сформулировал Катков: нигилисты, обращаясь к своим политическим врагам, говорят: «Мы будем в вас стрелять!» — либералы упомянутого типа, обращаясь к своим противникам, говорят: «Они (т. е. нигилисты. —В. И.) будут в вас стрелять!».

Это все вместе взятое представляет силу, разрушающую культуру и упраздня<ющую> с культурой связанную правовую свободу. Русская свобода эпохи реформ не только, т<ак> ск<азать>, «открыла сосуд Пандоры», освободив (невольно) все силы разрушения, но она также породила духовно-культурный либерализм очень высокой марки и большого морального веса. Сюда и относятся такие явления, как Б. Н. Чичерин и К. Д. Кавелин.

Б. Н. Чичерин был решительный западник-гегельянец. К. Д. Кавелин, при несомнительных чертах западничества, эклектически совмещал это западничество с чертами умеренного славянофильства. Обоих отличает громадная, разнообразная и хорошо систематизированная ученость. Оба были очень плодовиты — в который раз опровергая клеветническую сказку европейской пишущей черни о «славянофильской непродуктивности»...

Духовно-академический путь Константина Дмитриевича Кавелина (1818-1885) характерен для человека петербургской России и вообще для культурного петербуржца учено-философской и академической складки, для которой характерны такие увесистые тузы, как напр<имер> композитор А. К. Глазунов и др<угие>. Учено-миросозерцательный диапазон Кавелина был громаден: он — русский историк и одновременно историософ русской истории, юрист, философ, психолог-индивидуалист, первоклассный публицист и общественный деятель. Типичный представитель старинного дворянского рода, восходящего до XVII в., и барин до кончиков ногтей. В молодости развивался под двойным влиянием филолога-санскритолога К. А. Коссовича[743]и критика В. Г. Белинского, ставшего как бы неизбежным злом в духовном мире русской учащейся молодежи, от которого даровитые натуры впоследствии освобождались. В Московском университете, хотя он официально числился на историко-филологическом факультете, он очень много занимался юридическими науками, слушая известного историка философии права, гегельянца П. Г. Редкина[744](автора 7-томной «Истории философии права»), и блестящего историка римского права, тоже гегельянца, Н. И. Крылова[745]. Это было время вообще поголовного господства Гегеля, и Кавелин вполне отдал дань этому направлению, от которого впоследствии освободился под влиянием психологических трудов антигегельянца, известного Бенеке[746](Beneke). Это был один из лучших периодов Московского университета — период попечительства гр<афа> С. Г. Строганова. Это же время было «медовым месяцем» литературнофилософских кружков, время наметившегося разделения русской общественно-философской мысли на «западников» и «славянофилов», споры которых начинались уже в салонах. Среди последних особое значение получил салон А. П. Елагиной (по первому браку Киреевская), матери П. В. и И. В. Киреевских, сыгравших столь важную роль в судьбах славянофильства. Кавелин сблизился с ними, этими братьями, потом и с другими славянофилами — с такими как Хомяков, К. Аксаков, Ю. Самарин. Имея в себе западническое основание, Кавелин очень облагородил и утончил его общением со славянофилами. Его миросозерцание в эту раннюю эпоху можно считать интересным синтезом того и другого.

Кончил Кавелин курс как юрист и получил золотую медаль у Крылова за ученое сочинение на тему «О римском владении». В 1840 г. он — магистр гражданского права. Наряду с этим он еще усерднее посещает салоны крайнего западника П. Я. Чаадаева и крайнего славянофила А. С. Хомякова, сближается с Т. Н. Грановским. Будучи на службе в Министерстве юстиции, он сближается с левым, так наз<ываемым> «передовым», крылом общественников-публицистов, примыкающих к журналу «Отечественные записки», изд<аваемому> под редакцией А. Краевского. Сюда относились: критик Белинский, Панаев, поэт Некрасов, знаменитый писатель И. С. Тургенев, В. П. Боткин и др<угие>. К этой эпохе относится и его магистерская диссертация на тему «Основные начала русского судоустройства и гражданского судопроизводства», которую он защищает в 1844 г. в Москве и получает место адъюнкта при кафедре истории русского законодательства, занимавшейся проф<ессором> Морошкиным[747]. Читает лекции с 1844 по 1848 г. и очень сближается с Герценом, достигая апогея своего либерального западничества, становясь на грань социализма и увлекаясь, подобно многим его круга, идеями Сен-Симона. Это начало его популярности как лектора и как ученого писателя: он печатает в «Отеч<ественных> зап<исках>» и в «Современнике» (совсем крайний левый журнал Чернышевского и Добролюбова) статьи по русской истории и истории русского права. Как лектор и как писатель он выступает против славянофилов и создает новую теорию русской гражданственности. Эта теория направлена противобщины —основного тезиса славянофилов, который потом станет и базисом революционного западнически-позитивистического народничества, но в ином смысле. Полемизировал Кавелин той эпохи и с другим китом славянофильской историософии России, выводившим русский государственный быт из кровно-родового патриархата. Утверждал он — тоже против славянофилов — безоговорочное, положительное значение реформы Петра Великого. Эта теория, основателем которой был Кавелин, называетсяшколой историко-юридическойили же, чаще,теорией родового быта. Она приобрела особое значение в монументальных трудах историка С. М. Соловьева, отца знаменитого философа. Он оказался учителем в этом отношении таких величин, как Ф. М. Дмитриев и особенно Б. Н. Чичерин. Параллельно с этим шла усердная проповедь необходимости освобождения крестьян от крепостной зависимости.

После скандала 1847 г., типично русской внутренней склоки и «семейной истории», многие либеральные профессора, в том числе Редкин и Кавелин, ушли из Московского университета. С 1848 по 1857 г. Кавелин вновь на службе и своей деятельностью в пользу освободительной реформы становится известен при дворе, в частности, великой княгини Елены Павловны, ибо придворные круги больше всего были захвачены освободительным движением. Сюда надо отнести таких лиц, как баронесса Э. Ф. Раден, братья Д. А. и Н. А. Милютины, К. К. Грот, А. П. Заблоцкий-Десятовский, В. А. Арцимович, Ю. Ф. Самарин и др<угие>. Культурный «европейский» либерализм и главный стимулвеликой реформы исходил почти исключительно из придворных кругов и более всего от самого царя Освободителя, в то время как левые готовили новое бесконечно более жестокое рабство, рабство коммунистическое, соединенное с системой массовых убийств освобожденного царем народа, убийств, начало которым положило убиение самого царя Освободителя.Это обстоятельство, каиновой печатью горевшее на деяниях «левых», надо было заметать, маскировать, ибо убийцам удобнее быть в масках. Придумана была насквозь лживая теория о том, что будто бы фактически никакого освобождения не было, ибо крестьяне оказались экономически закрепощенными, не получив всей помещичьей земли, и проч<ее> в этом роде. При этом отстранялась ненавистная левым главная сторона, именно тот факт, чтокрестьянин стал лично свободен, в то время как левым и вообще очень многим русским общественникам хотелосьприкрепления его к общине. Этого хотели и славянофилы, тоже очень равнодушные к правовой свободе. И вот почти единственным маяком подлинной фактической свободы в ту пору былцарский двори собранные в нем деятели фактической подлинной свободы, в то время как почти вся Россия погрязала в прикрытом той или иной формой общественного радикализма рабстве. Поэтому так одиноко и так необычно прозвучали заключительные слова Освободительного Манифеста 19 февраля 1861 г., слова необычно пророческие и зовущие и в наше время:

«Осени себя крестным знамением, православный русский народ, и призови Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного».

Кавелин был за подлинную свободу, за «легкую» свободу имп<ератора> Александра II и его сподвижников, не за «тяжелую» свободу Нечаева, Ткачева, убийц имп<ератора> Александра II, сталинских «раскулачивателей»... Это и проводило непроходимую черту между либерализмом Кавелина и режимом, о котором мечтали Лесевич, Михайловский и им подобные и который они вводили по мере возможности еще до большевиков в каторжные нравы своего литературного чекизма, своей журналистики, своих террористических притонов с царством нитроглицерина и гремучего студня.

Кавелин все более уходит в культурную работу, его прежние приятели по «Современнику» — в террор и погром культуры. Подходя к эпохе великих реформ, мы видим Кавелина уже человеком Императорского Русского географического общества и непременным членом Императорского Вольного экономического общества. <Он> занимается статистикой разных отраслей народоведения, этнографией, улучшением быта собственных крестьян и все более интенсивной подготовкой реформы 19 февраля 1861 г. После апогея его, так сказать, благожелательной левизны он, наконец, разглядел подлинные физиономии сотрудников «Современника», дышать с которыми одним воздухом ему уже оказалось не под силу. В 1861 г., когда отношение «Современника» к реформе выявилось с особой неприглядностью, Кавелин приступает к изданию собственной газеты «Век»[748]— в сотрудничестве с В. П. Безобразовым[749]и А. В. Дружининым[750]— и порывает с «Современником». Далее его взгляды все более и более эволюционируют в сторону славянофильства — очевидно, он разобрался в ненависти и презрении к России революционеров и левых. В 1868 г. Кавелин принимает участие в выработке нового университетского устава. Однако в смысле стремления к утверждению правопорядка он стал еще дальше от славянофилов, чем раньше — ибо <по> этому несчастному пункту славянофилы формально приближались к крайним левым. В этот же период Кавелин усиленно опять взялся за философию, и в частности за психологию и этику. В 1872 г. выходят его «Задачи психологии», в 1885 г. — «Задачи этики». К этому же периоду относятся статьи «Злобы дня» («Рус<ская> мысль» за 1880 г., кн. 3 и 4). Разойдясь с «Современником», Кавелин до конца жизни — в журнале «Вестник Европы», изд<аваемом> проф<ессором> М. М. Стасюлевичем. Сотрудничает он и в ряде других умеренных и культурных органов. Из философских вопросов он больше всего работает над психологией, из общественных — над вопросом крестьянским. Все более и более утверждаясь в началах твердого правопорядка, Кавелин, оставив службу по Мин<истерству> финансов, принимает приглашение занять кафедру во вновь преобразованной Военно-юридической академии, где, начав читать лекции с осеннего семестра 1878 г., оставался на этом посту до смерти, сделавшись лучшим украшением этого блестящего рассадника высшей военно-юридической науки в России, которому не было равного в Европе как по научным силам, так и по гуманной и просвещенной общей установке, вносившей в военную среду начало просвещенного либерализма и человеколюбивого уважения к правопорядку. Кавелин стал кумиром военной учащейся молодежи и передового офицерства. Это было в то время, когда в университетах занятия были почти невозможны из-за наводнивших их революционных хулиганов и бездельников-невежд. Имя Кавелина как публициста и ученого гремело по всей России. Киевский и Казанский университеты и три юридических общества — Московское, Петербургское и Одесское — избрали Кавелина своим почетным членом. В 1882 г. Кавелин был избран президентом Императорского Вольного экономического общества.

Общую историю Кавелин тесно <связывает с> историей и философией права и с общей историософией — здесь сказываются прочно утвердившиеся традиции гегельянства. Как уже было сказано, Кавелин основал новую историческую и историософскую школу — так наз<ываемую>теорию родового быта,в свою очередь покоившуюся на эволюционном методе, — в связи с общим научным стилем эпохи. В исследовании «Взгляд на юридический быт древней России» и в других писаниях Кавелин стремится показать, как постепенно образовался у русских славян быт гражданский и государственный — из быта первоначального патриархального и родственно-семейственного путем постепенно<й> эволюции личности — причем сама личность является у Кавелина продуктом эволюции. Здесь Кавелин является последовательным западником. Однако христианству Кавелин отводит львиную долю среди факторов прогресса. Однако он предполагает, что такая личность возникла сначала на романогерманском Западе и есть знамение, плод и цель прогресса. Точка зрения эта по отношению к Западу вполне оптимистическая. Иначе смотрит на этот процесс и оценивает <его> Кавелин по отношению к России. Так как, по его мнению, у славяно-руссов первоначально и долго господствовал семейно-родовой быт, то самостоятельно это лично-прогрессивное начало не могло возникнуть на русской почве. По мнению Кавелина, личность, выработавшаяся на Руси, была очень грубая, неразвитая, даже лишенная содержания. Содержание свое личность русская должна была получить оттуда, где она более всего развилась, т. е. от романо-германского Запада. Это принесение или внесение нового содержания для русской личности и было произведено реформой Петра Великого. По мнению Кавелина, Иоанн Грозный и Петр Великий являются воплощением двух фазисов в развитии личности: Иоанн Грозный представляет фазис древнерусский и формальный; Петр Великий представляет фазис новоевропейский, внутренний, широкий. Что же касается стадий русского общественного быта, то, согласно Кавелину, они проходились в следующем порядке. I) Первоначальная стадия родового быта, с потерей постепенной сознания родства, с переходом к быту общинному, племенному, вечевому и городскому с избранными старейшинами — все это в сопровождении усобиц и раздоров. <II>) Дальнейшая потеря сознания родства с «восстанием рода на род». Приглашение варяжских князей для умиротворения. Славянизация варягов — св<ятой> Владимир, Ярослав Мудрый — уже вполне славяне. Основывается быт государственный и юридический (XXI в.). III) Распадение княжеского рода на семьи, усобицы и выдвижениеличногоначала в княжеской среде. IV) Это ведет к началу государственно-политическому, которое, начиная с Иоанна III, т. е. с XV в., вступает в борьбу с началами вотчинно-родовыми.

Этот историософский план содержит и очень веские методологические предпосылки, ибо помогает разобраться в в высшей степени сложных процессах русской истории, специфицируя и различая их. С точки зрения чисто философской и социологической эта теориявыдвигает на первый план личное начало и делает его целью развития, и вообще осмысливает им исторический процесс.Этим Кавелин, при всем значении, которое он придает моменту общественно-народному, стоящему в центре славянофильской и народнической истории, — прямо противопоставляет им личное и государственное начало. Это словно ответ на записку Константина Аксакова имп<ератору> Александру II, где он говорит, что русский народ «государствовать не хочет».

Потрясенное противогосударственностью нигилистов-западников и безгосударственников-славянофилов, русское национально-государственное сознание могло бы найти в историософии Кавелина понимание русского исторического процесса как осмысленного, имеющего тему и в известном смысле включенного в общеевропейский исторический план. Это было важно уже потому, что как западники, так <и> славянофилы глубоко чтили европейские ценности. Кавелин считал, что характерная особенность Востока — отсутствие прогресса и топтание на месте, отсутствие развития, постоянное повторение одного и того же. Так как русская история есть развитие и имеет такую же тему этого развития, как западная история —прогресс личного начала, то отсюда вывод:русский есть народ европейский, способный к совершенствованию и прогрессу. Своеобразия русской культуры Кавелин не отрицает, полагая, однако, что усвоение плодов западной цивилизации для нее все же обязательно. Он также считает и обязательным самое детальное и непредвзятое изучение родной истории. К этому должно быть присоединено изучение крестьянского быта как заключающего в себе остатки древнейшего и стариннейшего быта русских предков. По мнению Кавелина, это даже важнее, чем свидетельства русских летописей. Такая методологическая предпосылка сделала из Кавелина усердного этнографа, и притом такого, у которого исторические исследования примыкают к этнографическим. В этомКавелин на тридцать с лишком лет предвосхитил и опередил таких «тузов», как Леббок[751], Тейлор[752]и др<угие>.

В противоположность другим западникам и несомненно под влиянием славянофилов Кавелин чрезвычайно высоко ценит Русскую Греко-Византийскую Церковь, прежде всего как фактор колонизационно-государственный, но и как фактор, следовательно, цивилизации. Особенно интересны и ценны в этом отношении «Мысли и заметки по русской истории» Кавелина.

Из всего процесса формирования и состава миросозерцания Кавелина видно, что корректив, внесенный в его изначала крайнюю западническую идеологию, превратил последнюю в своеобразную и очень редко встречающуюся национальную русскую философию западного типа. В этом отношении западничество Кавелина, так же как и западничество Чичерина, представляет прямой вызов как Чаадаеву, так и либералам-радикалам и позитивистам, не говоря уже о нигилистах. По этой причине передовая интеллигенция никогда не считала Кавелина «своим» — так же как и Чичерина.

Следует еще отметить большое значение Кавелина в истории русской психологии, которой он в качестве научно-философской дисциплины является основоположником — если не считать наивностей Сеченова, которые могут быть названы в лучшем случае материалами к психофизиологии. Книга Кавелина «Задачи психологии» (Москва, 1872) была также плодотворна и в том отношении, что вызвала общефилософское оживление и споры, из которых следует отметить в качестве особенно важного философского события полемику Кавелина с Самариным, продолжавшуюся три года (1872-1875). Здесь в книге Кавелина с особенной яркостью проступает тот высший и культурный тип позитивизма, который в России, да и всюду, был столь редок, ибо связан был сперсоналистической философией. Деградация личности, в чем Кавелин видит основную язву своего времени, обязана гл<авным> обр<азом>, с его точки зрения, зловредному действиюпсевдонаучных доктрин, под которыми он явно имеет в виду разные формы материализма и грубого позитивизма. Отрицание свободы, проводимое материалистами, тоже совершенно подрывает всякую почву под личностью и отнимает у нее все стимулы к нравственному и умственному совершенствованию. Вместе с этим подрывается и основной устой нравственности, ибо лишается всякого смысла борьба мотивов — основной нерв нравственной свободы и вообще нравственности. Кавелин полагает, что свобода и нравственность имеютдваисточника:религияинаука. Однако Кавелин считает, что религия не может говорить от имени объективной истины, ибо она есть сфера субъективных убеждений, желаний и личного сознания. Кавелин полагает, что психология может и должна стать объективной наукой и, следовательно, объективной основой общеобязательного учения о нравственности. Отсюда огромное значение научной психологии для нравственного возрождения человека. Она может и должна объективно доказать и свободу воли, и существование объективных нравственных норм. Последняя для своего обоснования не нуждается в религиозном обосновании, в религиозных предпосылках. Надлежит уделить религии сферу, недоступную положительной науке.

Таким образом, Кавелин, в сущности, является сторонником очень распространенного на Западе фактически и теоретическидуализма религии и науки. Это и вызвало острые возражения и оживленную плодотворную полемику с Самариным.