Вторая половина XIX в. есть эпоха по преимуществу позитивистическая, как мы уже это видели. Во всяком случае, позитивизм наряду с материализмом продолжает царить в широких массах средней интеллигенции, захватывая значительную часть профессуры и либеральных профессий.

Надо заметить, что хотя в плане чисто философском <позитивизм> сильно или, во всяком случае, очень заметно отличается от материализма, но в плане борьбы и опровержения он в очень значительной своей части берется за одну скобку как материализм. Да и сами ученые-натуралисты, считая себя материалистами, в действительности сплошь и рядом оказываются позитивистами-агностиками или же просто религиозно-философскими скептиками, отстраняющими какую бы то ни было метафизику и вообще какую бы то ни было философию — иногда присоединяя к этому или нефилософский материализм, или нефилософскую бытовую религиозность. Однако сплошь и рядом задают тон в области физико-математического естествознания сенсуалисты-позитивисты типа Маха, в области биологии — психофизические материалисты и совершенно особого типа эволюционные позитивисты-космологи, большей частью дарвиновского типа. К этому надо прибавить, что к психофизическому материализму наклонны медики и биологи-рефлексологи. Сплошь и рядом этого типа философия (или этого типа метафизика, если это так наз<ываемый> материализм) отражается и на самом исследовании, направляя его тенденциозно в направлении отыскивания несуществующих фактов или же игнорирования фактов существующих — если они противоречат заранее избранному миросозерцанию названных типов. Естественно, что среди самих же натуралистов возникает противление и борьба против этих миросозерцательных установок, как искажающих объективную истину и навязывающих свои априорные выводы эмпирической науке. Сюда же должен быть отнесен и так наз<ываемый> диалектический материализм. Но последний — совершенно особая тема. Начнем с борьбы внутри самой науки, с эволюционной дарвиновской биологии и космологии. Эти опровержения дарвинистического эволюционного позитивизма и полуматериализма, преследуя, как правило, научно-исследовательские цели, могут иногда представлять и философский интерес.

К числу противников материализма, позитивизма, дарвинизма и всего с ними связанного надо отнести такие величины в области биологии, как академик Карл Максимович фон Бэр (Karl Maxim von Baer), Николай Яковлевич Данилевский, Лев Семенович Берг (ныне здравствующий[871]) и др. Все они, включая с известными оговорками тоже ныне здравствующего[872]Владимира Ивановича Вернадского, имеют философское значение более или менее крупное, хотя философом в настоящем смысле слова, т. е. пишущим на специально философские темы, должен быть назван из них Н. Я. Данилевский, автор нашумевшей и поныне имеющей очень большой удельный вес книги «Россия и Европа». Однако так как эта книга имеет совершенно особое значение в философии культуры и делает ее автора видным славянофилом, то мы ее и рассматриваем под рубрикой славянофильства.

Синхронистически с классическим русским позитивизмом и нигилизмом, особенно в связи с дарвинизмом как материалистической натурфилософией нам ныне надлежит рассмотреть философские взгляды одного из самых решительных противников дарвинизма — Карла Максимовича фон Бэра <(1792-1876)>. Этот великий натуралист и основатель научной эмбриологии, которой он является отцом вместе с Александром Онуфриевичем Ковалевским[873], прошел, как и все значительные русские и германские философы начала столетия, свой шеллинговский (океновский) период. Собственно, с шеллингианством непосредственно, т. е. с сочинениями самого Шеллинга, Бэр не пришел в непосредственный контакт и изучал «Натурфилософию» Окена[874]. Результатом этого была умозрительная концепция общемирового закона развития, которую он формулировал так: «Первоначальное единство развивается во множестве, а соединение единства и множества образует всеединство» («Die ursprüngliche Einheit entwickelt sich zur Vielheit, Einheit und Vielheit vereint bilden Allheit»). Погрузившись далее в экспериментальные исследования, обессмертившие его имя, К. Бэр, однако, остался в глубине души натурфилософом и продолжал влечься к чистому умозрению, в котором видел «смелый полет навстречу утренней заре с целью найти там источник света» (Автобиография, с. 397-398;Э. Л. Радлов. К. М. фон Бэр как философ // Первый сборник памяти Бэра. Ленинград, 1927. С. 61). Уже в конце жизни он признал, что шеллингианское умозрение оказалось вполне оправданным перед лицом честного и беспристрастного точного исследования: «Так наука приближается путем наблюдения, измеряя и вычисляя, к той цели, к которой направлялся в начале столетия Шеллинг, полный юношеской отваги и задора, на воздушном шаре интеллектуального созерцания» (Автобиография, с. 552-553;Радлов, там же, с. 61).

Из этого видно, какую высокую цену имеет в глазах К. Бэра умозрительно-метафизическая априорная антиципация точного исследования. Нельзя не удивляться также и сделанной Бэром художественно верной характеристике всего стиля философии Шеллинга, этого действительно вечного юноши в области умозрительной метафизики, с которым так гармонирует литературно-музыкальный романтизм его эпохи. Впоследствии на духовный склад Бэра и на умозрительно-миросозерцательное сопровождение его точных исследований большое влияние оказали две такие величины, как Александр Гумбольдт и Гердер. Одним именем Гердера, можно сказать, сжигается дотла не только всякий материализм, но начисто подрывается всякий фундамент позитивизма и просвещенства, хотя бы в самом благородном и высокоразвитом его виде, какой он имеет, напр<имер>, у Канта, хотя к последнему Бэр продолжал всю жизнь питать глубокое уважение.

К. Бэр вообще был ученый на редкость большой широты и беспристрастия, благодаря каковым свойствам он умел находить положительные стороны там, где он действительно был убежден в их существовании. Можно сказать, что в области натурфилософии К. Бэр находился под влиянием Шеллинга, Дэллингера, Кювье, Гумбольдта, а в области историософии — под влиянием Гердера, а что касается теории познания, то здесь не исключено влияние Канта. Бэра от позитивизма и тем более от материализма отталкивало гл<авным> образом отсутствие теории познания и невозможность ее построения в пределах указанных доктрин. Его отвращение к позитивизму было так велико, что в конце жизни у него вырывается горькая фраза, все острие которой, несомненно, направлено против сциентизма и со сциентизмом непосредственно связанного позитивизма: «Без сомнения, я слишком преследовал научные интересы, больше чем это было хорошо» («Ohne Zweifel habe ich mehr wissenschaftliche Interessen verfolgt, als gut war» — Автобиография, с. 601;Радлов, там же, с. 63). Для Бэра очень характерно это чувство бесконечности, которое в нем воспитала умозрительная философия. И само понятие задачи и целей науки, так же как ее генезис, стоит у него под знаком беспредельного, если угодно, sub specie aeternitatis[875].

Кант в теории познания был К. Бэру близок уже по той причине, что для него суть науки есть критическое исследование. Согласно Бэру, западная наука по своим корням, каковыми он считает греческую науку и схоластику, вся построена на идее критики. Это тоже, конечно, должно было его отталкивать от позитивизма, материализма и дарвинизма, ибо по сей день эти направления не только не допускают никакой критики, но их сторонники там, где только возможно, поддерживают себя голым насилием — пропагандным, полицейским или же тем и другим вместе. Совершенно естественно, что такой «стиль» умственной работы мог вызывать у Бэра, человека утонченнейшей духовной и эстетической культуры, только глубокое омерзение. Насколько далек он был от материалистически-позитивистических установок в науке, видно из характеристики науки, данной им, характеристики типичнометафизической:«Наука вечна в своем источнике, она беспредельна по своему объему, бесконечна по своей задаче и недостижима по своей цели» (Радлов, там же, с. 64). Э. Л. Радлов сопоставляет это изречение великого натуралиста с изречением Гете, как известно, много давшего естествознанию: «Все, чем серьезно займешься, оказывается бесконечным». Все эти идеи, несомненно, принадлежат к кругу установок, идущих от великого ученого и метафизика XV в. Николая Кузанского, и примыкают к общему потоку духовных влияний, связанных с платонизмом, неоплатонизмом и родственными им течениями древности и средневековья, которым наука как таковая и обязана своим рождением, духовной мощью и расцветом. Еще более подчеркивает родство настроений и установок К. Бэра с указанным самым могучим из духовных импульсов, дошедших от времен седой древности и по сей день сохранивших свою юношескую свежесть, признание Бэром безусловности математического познания. Как известно, математика — дитя платонизма, и последний, так же как лежащий в основании платонизма пифагореизм, весь свой пафос познания подлинников бытия, вечных идей как метафизических сущностей связывает с математикой. Сюда же надо отнести цикл идей Николая Кузанского и Лейбница. Эти течения, по мнению Бэра, исходят из вечных истоков, глубоко и неистребимо заложенных в человеческой душе и свойственных ей. Не придерживаясь какой-либо определенной философской системы, К. фон Бэр, скорее всего, придерживается очень характерного метафизического направления, связанного с установками Шеллинга и Гегеля, т. е. с тем, что можно было бы назвать «вюртембергской традицией» в немецкой культуре и философии, традицией, непосредственно восходящей через Якоба Беме и Мейстера Экхарта к средневековому неоплатонизму. Эта традиция глубоко враждебна и чужда пруссачеству с его духовной тупостью и коллективистическим террором, вполне соответствующим национал-социализму, коммунизму и вообще революционному восстанию на дух и творчество с культом насильнической борьбы за существование, — с чем связано и поклонение дарвинизму геккелевского типа. В противоположность Дарвину и Геккелю, Бэр определенно придерживаетсятелеологическойточки зрения, т. е. видит и научно находит в природе мудрую целесообразность. Однако по многим причинам Бэр заменяет старый термин аристотелевского происхождения новым термином «целеустремленность»(Zielstrebigkeit). Старый термин Zweckmäßigkeit более статичен, новый — более динамичен. Бэр указывает на то, что при таком динамическом понимании телеологии последняя может быть согласована с механической необходимостью и иметь строго закономерный характер. Телеология, разумеется, исключает материализм. Критикуя последний именно с точки зрения телеологии, Бэр дает в этой критике много нового и творческого. Сюда относится и критика психофизического материализма, как известно, всю деятельность ума и сознания и вообще все духовные функции сводящего к механике и физиологии головного мозга. «Если бы все духовные действия, предпринятые мозгом, — говорит Бэр, — были физико-химическими или механическими, как их теперь называют, то всякому результату должно бы соответствовать своеобразное действие: особенная операция для круга и особенная для представления квадрата. Да и различные числа должны были бы возникать различным путем. Однако все математические истины суть необходимые истины, и от организации мозга не зависит, что квадрат 10 есть 100, а не более или менее. Безусловная необходимость математики может быть познана или оставаться непознанной, но она не может быть произведением мозга» (цит. у Радлова, там же, с. 66).

Бэр придерживался эволюционной точки зрения на генезис организмов и их судьбы. Отсюда то курьезное заблуждение, что многие его считали и теперь иногда считают предшественником дарвинизма. И, конечно, не всякий эволюционизм есть обязательно дарвинизм. Бэр жил в эпоху, когда идея эволюции, можно сказать, носилась в воздухе, была знаменьем эпохи. Эволюционистами, несомненно, были и великие представители послекантова идеализма — Фихте, Шеллинг и Гегель, — хотя, конечно, этот диалектический эволюционизм ничего общего с эволюционизмом Дарвина не имел. Академик Э. Л. Радлов указывает на то, что Бэра от учения Дарвина отделяла сама концепция эволюции, равно как и понятие условий, при которых происходит развитие организмов. В противоположность Дарвину, полагавшему, что эволюция прямолинейна, монофилетична и обусловлена исключительно внешне механическими (экстенсивными) условиями, отрицавшего какую бы то ни было внутреннюю активность (интенсивный принцип), Бэр, прежде всего, отрицал единую, восходящую и непрерывную монофилетическую линию трансмутации организмов. Сама возможность трансмутации, по Бэру, действовала лишь некогда, в эпохи отдаленные и при содействии особой могущественной творческой силы — здесь Бэр был скорее с Кювье, но ни в коем случае не с Дарвином. У эволюции есть смысл и цель, по учению Бэра, тогда как по учению Дарвина у эволюции нет ни смысла, ни цели. Цель и смысл эволюции, по Бэру, есть «постепенная победа духа над материей». Такая цель эволюции предполагает преимущественное действие внутренних (интенсивных) факторов над факторами внешними (экстенсивными). Одним из самых могучих внутренних (интенсивных) факторов Бэр считал инстинкт. Бэр смотрел на инстинкт как <на> принципиально необъяснимый рациональными средствами фактор и вместе с Шеллингом определял его <как> «темнейшую из вещей» (das dunkelste der Dinge). Придерживаясь такой установки, Бэр, конечно, не мог смотреть на инстинкт глазами близких к дарвинизму ученых, вроде, напр<имер>, Герберта Спенсера, где инстинкт рассматривался как первоначально разумные и сознательные действия, впоследствии превратившиеся в привычки и переданные по наследству. И вообще, по мнению Бэра, целью в природе и в ее экономике «является непрерывное становление с высшей целью в конце» (Reden, Bd. II, S. 247-248). Наряду с идеализмом Шеллинга и Гегеля Бэру был особенно близок историософ Гердер, типичный философ романтизма и очень близкий к славянофильству и евразийству по своей историософской метафизике. Гердера Бэр считал «одним из величайших немцев» и сходился с этим философом в очень многом — прежде всего в понимании исторических и социальных проблем, которые Гердером решались во всяком случае в направлении, прямо противоположном материализму и позитивизму. Вместе с Гердером он объединял историю и географию в одно «геософское» целое и считал историю закономерным продолжением географического процесса. Особенно подчеркивал здесь Бэр в качестве натуралиста зависимость историко-культурных условий от тепла и воды. Следуя за Гердером, Бэр утверждал органическую зависимость судеб народов от «месторазвития» (выражаясь современным языком). Бэр выражается по этому поводу так: «Судьба народов предопределена с некоторой необходимостью местом их пребывания». Однако, и с не меньшей силой и определенностью, признает Бэр, опять-таки вместе с Гердером, определение судеб народов <с> их внутренними стремлениями. Закономерности истории Бэр понимал по аналогии с природными закономерностями и считал, что государственным людям необходимо изучать эти закономерности. Но и Гердер, и Бэр определенно признавали и подчеркивали роль свободы и личного фактора в истории. Есть несомненная аналогия между утверждением Гердера, что человек есть промежуточное звено между животным и ангелом, и в утверждении Бэра, что цель развития организмов есть победа духа над материей, где важная рель принадлежит именно человеку. Бэр, будучи превосходным преподавателем, оставил после себя ряд очень интересных и важных педагогических наблюдений и замечаний, связанных преимущественно с высшей школой и с общекультурными условиями. Между прочим, Бэр был для средней школы сторонником изучения древних языков, считая их превосходной умственной гимнастикой. Но такую же роль он отводил и математике. В организации высшего образования Бэр был сторонником немецкой системы и противником каких бы то ни было ломок в системе преподавания, предпочитая резким переменам здесь, как и всюду, разумный и органически растущий из потребностей дела реформизм. Он представлял непримиримый контраст с русскими позитивистами и материалистами, считавшими революцию самоцелью и полагавшими, что все — до образования и науки включительно — должно быть принесено в жертву революции. Бэр решительно предпочитал культуру без революции — революции без культуры.

Николай Яковлевич Данилевский (<1822-1885>) — биолог, антидарвинист и ихтиолог и, кроме того, видный историософ-славянофил, автор знаменитой книги «Россия и Европа» (1871). Сын генерала, старой дворянской фамилии, он в молодости, подобно Достоевскому, увлекался позитивизмом и социалистической системой Фурье и состоял членом тайного кружка революционеров Петрашевского. Уже по окончании университета по естественному отделению физико-математического факультета и по сдаче магистерского <экзамена> он был арестован по делу Петрашевского и, отсидев три месяца в Петропавловской крепости, был освобожден и быстро сделал учено-административную карьеру. Был три года в ихтиологической экспедиции под начальством К. фон Бэра. Выработал рыбное законодательство, действовавшее в России до самой революции, успешно боролся с филлоксерой в Крыму. Главное сочинение «Россия и Европа» печаталось в журнале «Заря» и, пользуясь огромным успехом, вышло отдельными изданиями в годах 1871, 1888, 1889.

Интересующее нас в данном случае сочинение «Дарвинизм» вышло в 1885 г. в двух огромных томах, к которым прибавился третий посмертный том. В этот монументальный труд собранывсеаргументы важнейших антидарвинистов Запада с прибавлением массы собственных наблюдений и примеров. В эту поистине «Сумму антидарвинистов», единственную в мире, собраны следующие авторы: Негели[876], Карл фон Бэр, Агассис[877], Катрфаж[878], Виганд[879]с его огромным 3-томным сочинением против Дарвина и его последователей. До сих пор <сочинение Данилевского> остается классическим, так ск<азать>, «антидарвинистическойпаноплией», не имеющей себе равных. Переиздавая в наше время такой труд, его бы пришлось дополнить и кое-где изменить лишь в очень незначительной степени. Так как Дарвин и его учение были и остаются предметами суеверного культа в России и СССР (так же как и в Западной Европе), то бешенство, вызванное появлением корректного и многоученого, подавляющего своей основательностью труда, превосходит всякое вероятие. Застрельщиком травли Н. Я. Данилевского оказался проф<ессор> К. А. Тимирязев (1843-1920). Этот чекист на кафедре и сообщник всех чекистов, когда они от террора неофициального при царе перешли к террору официальному после революции, выступил с неприличной бранью по адресу проф<ессора> Н. Я. Данилевского и ограничился проявлениями ненависти за невозможностью пустить своему врагу пулю в затылок в подвале Чеки, тогда еще (т. е. при дореволюционном правовом строе) большей частью «сухой» и не могшей действовать в массовом порядке. Бешенство вполне понятное, хотя и ничего общего с исследовательской наукой не имеющее: дарвинизм с его культом умерщвления и насильственного вытеснения есть, так же как и марксизм, учение чекистское по самой своей природе и очень удобное для наукообразного обоснования борьбы на уничтожение или для обоснования «диалектики», как ее понимают чекисты. То, что дарвинизм видит или хочет видеть в биологии и космологии, то марксочекизм хочет видеть перенесенным в «антропологию», этику и в политику текущего дня. Еще более неприличным и низким было выступление Тимирязева против известного и затравленного левыми подонками философа-гегельянца Н. Н. Страхова, антидарвиниста и натуралиста по своему образованию. Он, естественно, примкнул к Данилевскому. И эта «полемика» была, в сущности, тоже символическим расстрелом и, выражаясь языком Гегеля, «не отрицанием, но уничтожением». Были и корректные отзывы академиков, не согласившихся с мнением Данилевского, но признававших за ним большую ученую силу и пользу, которую он принес науке. Такими корректными противниками Данилевского были академики великий геолог А. П. Карпинский и знаменитый ботаник <А. С.> Фаминцын. Карпинский написал разбор сочинения Данилевского в «Вестнике Европы» (1889. Кн. 2). Оба эти разбора компетентнейших академиков скорее напоминают восторженные дифирамбы учености Данилевского и пользе для науки, которую принесло его сочинение, чем полемику.

К числу противников дарвинизма в его классической и механической форме антивиталистической догмы надо отнести критику неоламаркистов с их имеющей очень большую натурфилософскую цену теорией внутренней активности, принципиально виталистической. К этой неоламаркистской ревизии дарвинизма в России принадлежат академик Владимир Александрович Вагнер[880](1849<-1934>), создатель сегментарной психологии, и его однофамилец, еще более крупный ученый проф<ессор> Николай Петрович Вагнер[881]— человек очень большой общей культуры, отличный писатель-беллетрист и одновременно первоклассный ученый-биолог, своими открытиями и созданием совместно с В. А. Вагнером широко поставленнойзоопсихологииоказавший науке очень большие услуги. Он открыл педогенезис.

Академик Лев Семенович Берг <(1876-1950)> выступил в 1922 г. с блестящей антидарвинистической работой «<Номогенез, или эволюция на основе закономерностей» (Петербург), изданной при Советах по недосмотру. Автор этой книги, первоклассный ихтиолог, географ и очень разносторонне и философски образованный человек ярко выраженной антипозитивистической установки, собрал в своей книге, несмотря на ее скромный размер, массу материалов по истории эволюционной теории и показал полную несостоятельность дарвинизма также и в порядке очень интересно поставленной философии истории науки. Совершенно особое положение в антидарвинизме занимает князь Петр Александрович Кропоткин, известный анархист-гуманист и очень ученый биолог и географ, друг знаменитого географа-анархиста Элиза Реклю[882]. Кн<язь> П. А. Кропоткин в первый раз за все существование эволюционной теории выдвинул в качестве космологически-биологического принципа эволюции принципомбиотической взаимопомощии подтвердил свою теорию массой примеров. Это, можно сказать, оригинальная формаобращенного дарвинизмаили самая радикальная форма антидарвинизма из всех до сих пор существовавших.

Кн<язю> П. А. Кропоткину удалось выдвинуть невероятно парадоксально в биологии звучащийпринцип космологической этикис огромным будущим в области не только точной науки, но и натурфилософии: вводится, в сущности, в биологию принципнеполовой этической любви. Впрочем, и особенно в литературной критике, кн<язь> П. А. Кропоткин, скорее, крайний позитивист и даже с наклонностью к «шестидесятничеству».

С антидарвинизмом тесно связан витализм, или антимеханическая теория и философия жизни, самыми блестящими представителями которой надо считать в наше время таких крупнейших, широко на Западе известных ученых, как Гурвич[883]и Ко<жев>[884].

Антипозитивизм в области медицины тесно связан с общим натурфилософским антипозитивизмом, но имеет также и свои характерные черты по той причине, что медицина есть не только простое приложение естественных, преимущественно биологических, наук, так сказать, техника и «инженерия» здоровья, но и еще имеет специальные антропологические задачи — особенно в такой темной и сложной области, как психотерапия и вообще психопатология.

Русская медицина, особенно блестяще развившаяся в XIX и XX вв., не только дала ряд первоклассных величин решительно во всех отраслях и должна быть объектом специального исследования, но, кроме того, она представляет явление высочайшего этического стиля, подлинно христианского бескорыстия и подвижничества и специфического глубокого и своеобразного миросозерцания. Большинство русских врачей и профессоров-медиков по своему миросозерцанию являются материалистами и позитивистами (как и всюду в Европе). Однако в очень большом числе случаев это не столько миросозерцание в глубоком и первоосновном смысле системной философии, сколько следствие метода. Это методологический материализм и позитивизм, могущие сочетаться без внутреннего противоречия с приматом этического начала и с отвержением утилитаризма и эвдемонизма и иногда с высокой и церковно-положительной религиозностью. Достаточно в виде примеров назвать таких гигантов, как Н. И. Пирогов, И. П. Павлов (принадлежащий к корпорации профессоров-медиков), А. А. Токарский, Н. Ф. Филатов, В. Ф. Чиж и др. Среди них в качестве представителей антипозитивистической метафизики и больших философских писателей с чрезвычайным общественным влиянием надо назвать гениального хирурга Н. И. Пирогова, автора монументальной книги «Вопросы жизни». Мы ему и посвятим специальную главу.

Сонм русских медиков-антипозитивистов открывается оригинальной фигурой профессора Московского университета М. Я. Мудрова (1778-1831) по кафедрам патологии и терапии. Один из пионеров строгого экспериментально-индуктивного метода в патологии и терапии, он оставил после себя монументальный труд — сорок томов комментированной «Истории болезней» за 22 года своей практики. Он близко стоял к школе Бруссэ[885]. Писал этот ученый преимущественно по-латыни и по-французски. Но основой всего он считал «Единого врача душ и телес» Иисуса Христа, в которого он по-церковному верил как в Богочеловека. Свои взгляды он не только твердо проводил на лекциях, но и во всей силе бытового исповедничества. Главным врачебным орудием он считал силу креста, который и был вылеплен по его требованию из алебастра на стене всех больничных коридоров. Молитвенное заступничество святых для него было осязательной и живой реальностью. Вместе с народом церковным он верил в то, что есть святые, которым надо молиться для исцеления от той или другой болезни, и потустороннее вмешательство для него стояло на первом месте (см. А. Астров, «Страничка из истории Московского университета» в юбилейном сборнике «Московский университет», Париж, 1930, с. 151). Всероссийская знаменитость, популярный по сей день Федор Иванович Иноземцев (1802-1869), один из величайших клиницистов, считал основной целительной силойлюбовьи не стеснялся повторять это на лекциях.

Но особенно много проявилось метафизически-этического начала в деятельности таких русских психиатров, как С. С. Корсаков, В. П. Сербский, А. А. Токарский и В. Ф. Чиж. Кажется, нет такой области в медицине как теоретической, так и практической, где бы самые разнообразные интересы не сплетались в такой компактный миросозерцательный комплекс, какпсихиатрия. Сюда привходят: естествознание, антропология, психология, социология, юриспруденция, философия истории и история философии, богословие, религиозная метафизика, история религии и фольклора и проч. Проф<ессор> Н. Е. Осипов, известный русский психиатр, считает, что «проблема душевного заболевания — неразгаданная философская проблема». Проф<ессор> С. С. Корсаков пересадил на русскую почву ту систему, которая называется системой нестеснения и «открытых дверей», присоединив к этому иноземцевский принцип деятельной любви. В этом он нашел последователей в лице профессоров Баженова[886]и Сербского. В сущности, в основе этой школы русской психиатрии лежат два метафизических принципа и одновременно две величайших метафизических ценности:свободаилюбовь. К этому надо присоединить взгляд на душевнобольного, такой же, как у русского народа существует на наказанного по суду преступника: как нанесчастного,с разбитой жизнью человека. Методологически С. С. Корсакова принято считать материалистом. Этого мнения держится проф<ессор> Н. Е. Осипов. Вообще говоря — это так, и в этом смысле С. С. Корсаков напоминает акад<емика> Павлова. Но этот методологический материализм касается только этиологии и диагноза. Терапевтика душевных болезней, как мы видели, на деле сводится к широкому использованию системы морального влияния, т. е., по существу, спиритуально-метафизического фактора.

Постепенно из проф<ессора> С. С. Корсакова выработался, благодаря непрестанной работе над собой в условиях окружающей его атмосферы душевных болезней и человеческого несчастья, твердый и любящий характер с очень большим волевым упором. Этот волевой упор шел по двум линиям: в неуклонном проведении своих психотерапевтических принципов и в неподчинении своей воли патологическим воздействиям в клинике и в жизни. Метафизика твердой и неуклонной любви и системы морального влияния были проведением и реализацией антипозитивистической установки при позитивистической методологии. Известный философ, спиритуалист и лейбницианец проф<ессор> Л. М. Лопатин наименовал С. С. Корсакова «гением добра» и был, конечно, прав. С. С. Корсаков отличался колоссальной начитанностью в философии и в психологии. Проф<ессор> В. П. Сербский был верным учеником и последователем своего друга и начальника С. С. Корсакова. Оба были представителями того характерного русского «добра», которые под поверхностной видимостью методологического позитивизма и даже материализма были живым воплощением противопозитивистической и противоматериалистической диктатуры добра, любви и метода морального влияния. Но видимость позитивизма у Корсакова, Сербского, Баженова все же выглядела очень прочно. Совсем другое дело — такие психиатры, как Токарский, Чиж и Осипов. Эти порвали с позитивистической <теорией>, равно как и с позитивистической методологией. Мало того, и сами темы их капитальных исследований есть уже вызов позитивизму и материализму.

Ардалион Ардалионович Токарский (1859-1901), профессор Московского университета, психиатр школы С. С. Корсакова, пошел в области психологии и философии своей собственной дорогой и должен быть отнесен вместе с проф<ессором> В. Ф. Чижом уже к совершенно новому поколению и к началу русского религиозно-философского Ренессанса в области психологии, психологической и метапсихической метафизики. Проф<ессор> Чиж поворачивает еще круче и возвращается к традициям и к установкам проф<ессора> Мудрова с его конкретной церковностью. Токарский, так же как и Корсаков, — отличный специалист-исследователь, открывший и описавший новую психическую болезнь «меряченье», и организатор психологической лаборатории при Психиатрической университетской клинике. Труды свои он помещал в «Записках психологической лаборатории» и в «Вопросах философии и психологии». В области клиники он отказывается от методологического монизма, и в медицинской практике он —полиметодист. Он — один из основателей превосходного «Журнала невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова» (1911). Философски Токарский примкнул к Московскому психологическому обществу и в его духе написал «Понятие воли и свободы воли» («Труды Московского Психологического общества. Москва, 1889). Философским антипозитивизмом проникнуты такие сочинения Токарского, как «Психические эпидемии» (Москва, 1893), «Сознание и воля» (Москва, 1894), «Происхождение и развитие нравственных чувств» (Москва, 1895) и др. Токарский был также одним из величайших специалистов по гипнозу и метапсихике.

Владимир Федорович Чиж (род. <в> 1855) вышел из психиатрической школы проф<ессора> Мержеевского[887]и в 1885 г. получил звание старшего врача при больнице св<ятого> Пантелеймона в С<анкт->П<етер>б<урге>. Он был большим специалистом криминальной психопатологии, по кафедре которой читал лекции судебной медицины в С<анкт>П<етер>б<ургском> университете. <Затем> он — профессор в Дерпте (Юрьеве, теперь Тарту). Его научно-философские интересы вращаются вокруг двух полярно противоположных тем — преступно-темный мир душевно-духовной патологии и уродства, моральной деформации («Лекции по судебной психопатологии», 1890; также «Достоевский как психопатолог», 1884) и темы чистоты и абсолютного душевного здоровья и крепости, проявления чего Чиж видит в святых, аскетах и мучениках. Он пишет на эту тему замечательное исследование «Наши святые» (1905). В последнем сочинении этот ученый проводит взгляд, что подлинная святость и настоящее подвижничество означают абсолютное душевное здоровье. На эту книгу, между прочим, опирается о. Павел Флоренский в своем капитальном труде «Столп и утверждение Истины» (Москва, 1914).

В этом же направлении пошел и Николай Иванович Пирогов (1810-1881) — центральное солнце русского врачебного мира, его гений-вдохновитель и постоянное ученое и моральное знамя.

Его миросозерцанию посвящается особая глава.