В сфере нравственной жизни общества сталинизм был связан с грубым, сокрушающим отрицанием всего позитивного, что было накоплено, завоевано в долгой истории нравственной культуры цивилизованного социума и вдруг оказавшегося на "факультете ненужных вещей". На основе всеохватывающей этатизации предполагалось создать предпосылки для радикального "переворота" в общественной нравственности, чтобы быстро и решительно преодолеть моральное зло, выкорчевать самые глубокие корни людских пороков.

Реально же в ходе поглощения традиционного и нарождающегося гражданского общества в бездонном чреве тотальной государственности, низведению подлежали нравственность и самобытная крестьянская культура всех народов, населявших одну шестую часть земли, общедемократические моральные ценности, сформировавшиеся в результате "свободной близости и свободного антагонизма" (Вас. Гроссман). Разрушались многообразные, органическим путем возникшие представления о добре и зле, должном и благородном, принципы и нормы хозяйственной этики, трудовой и профессиональной морали, процедуры этикета, той весьма существенной "малой этике" межличностного общения. Вытеснялись и извращались нормы политической этики, поведенческие правила различных общинных и артельных ассоциаций, коллегиальных и соседских отношений, всё своеобразное, обусловленное национальным, региональным, корпоративным укладом жизни. Вместо богатства разнообразных социальных и просто человеческих обязанностей сложилась одна единственная - иерархическая - линия зависимости людей, которых более не укрывали от бдительного надзора бюрократической (слишком часто еще и террористической) машины никакие промежуточные общности и объединения со своими собственными поведенческими кодексами. "Новому человеку" был ведом только один долг - перед сакрализованной организацией, её вождями и утверждаемым ими "порядком". Он оказался не столько аморальным лицом, сколько доверчивой душой, попавшей в аморальный социум, который - чтобы там ни случилось - неудержимо влечет его к выбору наибольшего зла.

Не сразу, не всем и не во всем удалось распознать подлинное значение метаморфоз с тем корпусом идей и правил, что лицемерно именовались новой нравственностью. Той самой, которая санкциониро-

- 164 -

вала невиданное расточение природных и человеческих ресурсов ради иррационального Порядка. Такового именно потому, что достигался он "любой ценой" и вершился ради укрепления его безграничной власти над обществом.

Возникала совершенно парадоксальная ситуация. С одной стороны, сталинская политика "чрезвычайных обстоятельств" не только мобилизовывала социальную энергию народа, но и вызывала экзальтированно-восторженнее состояния в массовом сознании, фанатичную веру в социальные миражи, породила затем "довольное сознание", побуждала большинство населения страны - если не совсем и не всегда добровольно, то во всяком случае без ощутимого сопротивления идти на длительные жертвы во имя форсированного экономического и военного развития страны, укрепления злополучного "Порядка" и приближения столь желанного земного рая. Такая политика всегда обретала поддержку со стороны большинства правящей партии и большинства населения против реальных или же (чаще всего!) мифических "врагов», представляющих разные меньшинства, притом всякий раз иные ("нэпманы", "кулаки и подкулачники", "пособники троцкистов", "народы-изменники", "безродные космополиты" и т.п.). На поверхности общественной жизни в эпоху сталинской деспотии в глаза бросалось ныне раскрошившееся монолитное "единство народа", и, стало быть, вопрос о сопротивлении деспотии снимался сам собой.

Однако, с другой стороны, тирания несла массам не одни только эфемерное счастье первопроходничества и победные реляции (отчасти и ощутимые плоды) с различных "фронтов" социалистического строительства. Поразительным образом все это сочеталось с уничтожением лучшей части интеллигенции, рабочего класса и крестьянства, с закрепощением других их частей, с опустошительным террором, кошмаром лагерей, душной атмосферой всеобщей подозрительности и страха, с откровенной нищетой, временами - с массовым голодом, хотя режим пламенно приветствовали даже те, кто от него вдоволь настрадался (социопсихологам еще предстоит вразумительно объяснить феномен безропотности и паралича воли, выявить механизмы, делающие человека покорным), все же существовала потенциальная база для активного и пассивного сопротивления личной диктатуре. По мере того, как все труднее было оправдать политику "чрезвычайных обстоятельств", насыщения обществом насилием, приучение его к насилию как нормальному и перманентному состоянию, эта база росла

- 165 -

крепла, тем более в годы позднего сталинизма и в послесталинскую пору. Чем вдумчивее мы относимся к анализу поведения людей в тех сверхэкстремальных исторических условиях, тем последовательнее обязаны отклонить суждения тех, кто начисто отрицал самую возможность подобного сопротивления, говорил об агонии репрессированной общественной нравственности, коллапсе морали в недрах государственного социализма, кто недооценивал силы демократического духа революционно-освободительного Движения. Оставляя сейчас в стороне существеннейшие вопросы о масштабах и эффективности такого сопротивления, его соразмерности величине и временном соответствии угнетению (ввиду неподготовленности к ним, фрагментарности фактического материала) зафиксируем следующее: ненаписанная еще история этого Сопротивления постепенно, шаг за шагом, приоткрывается теперь перед нами, поражая то величественным трагизмом, то вполне прозаической стойкостью людей. История не только тех, кто устоял в застенках и лагерях, осмеливался открыто возмутиться кровавыми жертвоприношениями и попиранием свобод, кто вовлекался в бунтарство и мятежи. Она не вправе пройти и мимо доставшегося нам невиданно дорогой ценой нравственного опыта ненасильственного противостояния "бессонному сатаноиду" (А.Платонов), хотя, разумеется, границу между этими двумя видами сопротивления трудно прочертить со всей ясностью. Опыт этот намного шире того, что сейчас, скажем, служит предметом споров относительно роли толстовства в терроризме и противодействии ему. История Сопротивления охватывает весь менталитет народа, тех, кто оказывал помощь пострадавшим, отворачивался от доносчиков и рьяных охотников за идеологическими "ведьмами", кто на эзоповском языке выражал свое возмущение - она охватывает все виды уклонения от соучастия в безнравственном "ангажементе", временами равнозначного вызову злу, когда молчание становилось знаком несогласия.

Видимо, самой массовой формой ненасильственного сопротивления было отступление в частную, укрытую от ока тоталитарного контроля жизнь, уход в групповой или индивидуальный изоляционизм, эскапизм и квиетизм как способы хотя бы частичного и временного убережения гуманности, спасения индивидуальной и всякой иной честности, чаще всего опредмечиваемых в узкопрофессиональной сфере и приватном воспитании. И этого тоже было немало. Предстояло разорвать связи с враждебной официальной социальной средой, с казар-

- 166 -

менным коллективизмом, прекратить ассимиляцию псевдосоциальности, выключиться из политически одобренных действий, нередко отказаться от служебного продвижения, минимизировать жизненные проявления, уйти в "затаенное" существование ("лечь бы на дно как подводная лодка и позывных не передавать"). Хотя такое затворничество могло быть и тщательно прикрыто внешним почтением в отношении к расхожим стандартам поведения и клишированного языка.

Этика ненасилия оборачивалась навязываемой этикойнадеянияи вынужденного безмолвия. Она была оправданной как тактическое отступление, как, по выражению поэта, "духовная гигиена" несоучастия. Надо было иметь смелость, чтобы смолчать, не высказывать бездумной "преданности", не аплодировать спекулятивным идеям и призывам, не поддерживать "бутафоризацию" демократии и тем более всякого рода чистки. Но те, кто ориентируется и сейчас на эту форму ненасилия, остается в границах "кухонного диссидентства" в момент небывалого напряжения и противоборства страстей, когда молчание и безмятежное надеяние обретают подчас зловещий смысл, выступают не против "паршивого общества", как им только мерещится, а против вполне конкретных сил обновления, поборников подлинной демократии, нередко поставляя волонтеров в ряды правоэкстремистских групп.

Менее массовой, но зато более высокой формой ненасильственного сопротивления является стоическая позиция, сориентированная на религиозный или светский лад. Она требует мужества отказа от удобной веры в "законы истории", которые якобы подстраховывают "Систему" и гарантируют ей моральную чистоту, отказа от доверчивого отношения к политическим утопиям, заклинаниям присяжных идеологов. В этой позиции человек обретает силу, не роняя достоинства, преодолевать разлад со временем и страх перед режимом. Свою перспективу, нерасчетливую антисудьбу он выстраивает усилиями доброй воли и непоколебимой приверженностью долгу - при самых обескураживающих как-будто бы обстоятельствах. Такой человек готов к обреченности на поражение, к тому, что будет оболган, растоптан, обвинен во всех смертных грехах, но он и готов к победе, которая, увы, пока ровным счетом ничего не может изменить. Почти как по Б.Пастернаку: "Но пораженья от победы ты сам не должен отличить". Втайне, думается, он убережет за собой шанс на веру в конечное торжество правды и совести: ненасильственное сопротивление откры-

- 167 -

вает возможность для превращения личного мужества в общественную силу, для лавинообразной мутации массового сознания, возникновения новых умонастроений в самой, казалось бы, неприспособленной для прозрений обстановке.

Конечно, исторический опыт, выношенный и выстраданный нами, свидетельствует против прекраснодушной идеи во всесилии нравственной стойкости как таковой, способной дать отпор вторжению инфернальных начал. И все же нельзя не восхититься благородным духом стоической позиции, её мотивацией в общем противоборстве с политическим аморализмом, обыденным цинизмом, соглашательством. Этот опыт оказался еще в полной мере неоцененным вкладом в нравственный потенциал перестройки в стране, пережившей потрясения гражданской войны и после краткой паузы вновь ввергнутой в непрекращающиеся кровопролития. Вполне правдоподобно предположение, что без такого опыта были бы невозможны "оттепельное десятилетие", появление новых форм ненасильственного сопротивления неосталинизму как ферментов духа перестройки. Еще предстоит произвести беспристрастное общественное расследование как условий существования, так и свойств мышления тех слоев народа, для которых рассмотренные выше позиции обладают повышенной притягательной силой, а заодно проследить те превращения, которые они испытали в долгие годы "мертвого сезона" застоя и в первые годы перестроечной эры.

Ненасильственное сопротивление больше, чем что-то другое, содействует высвобождению гражданского общества из длительного пребывания как бы в ломбарде у истории, своеобразном "социальном залоге", способствует возрождению общечеловеческих ценностей нравственной жизни. Пусть с перебоями, перестроечными паузами, но все же идет процесс очищения хозяйственных отношений от обстоятельств, подрывающих основы трудовой морали народа, профессиональногоэтоа. Выходит из оцепенения политическая этика, начиная все смелее будить государственные и партийные акции, декларации, управленские решения. Фаворит казенной морали - нерассуждающий долг повиновения императивам Системы, ответственности в духе "винтикового" коллективизма и бюрократических "добродетелей" - постепенно утрачивает кредит доверия в массовом сознании. Кто прежде, спасаясь от подобного коллективизма и от всякого двойничества, уходил в частную жизнь, приватизировался, тому перестройка как бы обещала "вольную", позволяя вернуться к идентификации своих ценностей с

- 168 -

неотчуждаемыми ценностями больших социальных общностей.

Установки на очищение общественной нравственности оказывается тем заветным паролем, который открывает вход в цивилизованный социум. Означает ли это, как иногда думают, отстраненность нравственности от социалистического выбора? Вопрос, думается, надо ставить иначе - о свободе такого выбора, его аутентичности и обращении в фактор углубления перемен. Общественная нравственность потому-то становится социалистической что всей непререкаемостью своих требований, силой направляемых духовных исканий нацеливает человека на качественные изменения в обществе и на созвучные им самоизменения. Они мотивируют и оправдывают действия в условиях роста социальной напряженности, но непременно при убережении гражданского мира, без ужаса междуусобицы, дестабилизации. И даже без "холодной" гражданской войны.

- 169 -