***
Мудрый человек не имеет собственного сердца. Его сердце состоит из сердец народа. Добрым я делаю добро и недобрым тоже желаю добра. Это и есть добродетель... - говорил Лао-цзы, мечтая о благе народа: "Надо сделать вкусным его питание, прекрасным его одеяние, устроить ему спокойное жилище, сделать веселой его жизнь. Соседние государства смотрели бы друг на друга издали, слушали бы друг у друга пенье петухов и лай собак, и люди до старости и смерти не должны были бы кочевать с места на место".1
Но достичь этого возможно, вернувшись к принципу недеяния, полностью соответствуя естественному закону - Дао.
Жить в согласии с природой, творить добро бескорыстно из любви к людям: таковы простые наставления древних Учителей мудрости, сходные у всех, даже при различии обоснований.
У Кун-цзы спросили: "Что значит человеколюбие?" Он ответил: Это значит любить людей. Тот, кто истинно стремится к человеколюбию, не совершит зла..»"
Цзы-гун спросил: "Можно ли всю жизнь руководствоваться одним словом?" - Учитель ответил: "Это слово - взаимность. Не делай другому того, чего не желаешь себе".
Творить добро - значит уметь сострадать человеческому страданию, быть милосердным, - и не только к человеку - к любому живому существу, - настаивал Будда: "Пусть тот, кто к добродетели стремится, не отрекается от сострадания, дающего желанные плоды. Ведь росту добродетелей оно полезно, как дождь хлебам.3Красной нитью в "Гирлянде Джатак", описывающей перевоплощения Будды, проходит мысль о ненасилии: даже на зло не следует отвечать злом. Так поступает Будда, будучи воплощен в дятла, прощая льва, который отплатил злом на добро: "Дятел вытащил из горла льва застрявшую там кость, но позднее лев прогнал дятла, страдающего от голода, не дав ему даже остатков своего пиршества; однако, когда некий лес-
——————————
1Хин-шун Я. Древнекитайский философ Лао-цзы и его учение. М.-Л., 1950. С. 158-159.
2Древнекитайская философия. М., 1972-73. Т.II. С. 167.
3Арья Шура. Гирлянда Джатак. М., 1962. С. 245-246.
- 106 -
ной божок предложил дятлу, указывая на уснувшего льва, отомстить и выклевать льву глаза, дятел отказывается, не желая за зло платить злом..."
Мудрая в своей бесхитростности притча: сколько их запечатлела народная память на Востоке и Западе! И среди заповедей, в которых кристаллизовались общечеловеческие моральные ценности, одной из наиболее древних, постепенно выступавшей на первый план, была заповедь милосердия, запрещающая нанесение вреда другому: в нравственных принципах джайнизма и буддизма ("Панча-махаврата" или "Панча-шила") она сформулирована как первая из пяти и определяющая остальные четыре.
Велика в своей простоте заповедь ахимсы, что означает неповреждение жизни. В ее основании учение о всеодушевленности, поскольку не только животные, но и растения имеют душу, а "вред жизни" - это и "вред душе", которая есть высшая ценность. Но долгий, мучительно долгий путь от древности к новому времени ведет через преодоление как прямых, так и косвенных отступлений от этой заповеди или ее ограничений.
Библейская заповедь "Не убий" ("равно как и соотнесенная с ней не запрещающая, а побуждающая заповедь: "Возлюби ближнего как самого себя") основана на сходном с древнеиндийским убеждении в бессмертии и высшей ценности души и потому трактовалась во многих богословских трактатах уже со времен Блаженного Августина как забота о бессмертной душе и пренебрежение "греховным телом", как временным обиталищем и даже "темницей души"... Но как не вспомнить, сколько жестокостей, от массового истребления еретиков до "священных" (за веру истинную!) войн оправдывалось подобными суждениями, возведенными в канон и в магометанстве, и в христианстве!
Осознание органического единства тела и души, их нераздельность медленно, но неуклонно пробивало себе дорогу: "уже великие мыслители арабского мира провидели эту идею". И в учениях ал-Фараби и Ибн Халдуна высшей ценностью полагается земное счастье людей, живущих в согласии и исключающих насилие из всех сфер общества: "Город, в котором объединение людей имеет своей целью взаимопомощь в делах, коими обретается счастье, является добродетельным городом, и общество, где люди помогают друг другу в целях достижения счастья, есть добродетельное общество. Народ, все города которого помогают друг другу в целях достижения счастья, есть
- 107 -
добродетельный народ. Таким образом, вся земля станет добродетельной, если народы будут помогать друг другу для достижения счастья".4Но для этого необходимо исключить насилие не только в отношениях между народами, но и в самом его истоке - в семье, в воспитании детей: "насилие, - писал Ибн Халдун, - порождает в ученике страх, который мешает совершенствованию души и уносит усердие, приводя к лени, лжи и обману... Душа его становится ленивой, не воспринимающей добродетелей и хороших качеств, и он приобретает все больше дурных качеств; так он становится нижайшим их низких. Поэтому нельзя, чтобы воспитатель или родитель прибегал к насилию при воспитании".5
От заповедей "Не убий!" и "Возлюби ближнего" следует путь к гуманизации воспитания, как формирования человека добродетельного и способного поступать по добру: в этом едины наставники в разных землях и у разных народов. Так, в "Домострое" - своеобразном своде политических, экономических, бытовых наставлений в Московской Руси XVI века, его составитель Сильвестр Адашев говорит, обращаясь к сыну: "Имей, чадо, истинную правду и любовь нелицемерную ко всем... Чего сам не любишь, того и другу не твори... Да держися, чадо, добрых людей, во всяких чинах, и ревнуй добрым делом их".6
Его современник, великий гуманист Мишель Монтень, подобно ибн Халдуну, говоря о воспитании детей, подчеркивал: "Откажитесь от насилия и принуждения; нет ничего, по моему мнению, что так уродовало и извращало натуру с хорошими задатками".
Отметим, каждый из наставников в добродетелях сочетает осуждение насилия, как характернейшего проявления зла, с утверждением активного и сознательного добродеяния. Истинно нравственен тот, кто поступает, сознавая, что творит. Уже Кун-цзы, видя в благородном муже образец гуманного поведения, говорил: "Благородный муж это инструмент"7, а Мишель Монтень видел образец добродетели в мудреце, достигшем глубокого понимания простых норм морали и сознательно обращающегося к высшим нравственным ценностям как единствен-
——————————
4Ал-Фараби. Философские трактаты. Алма-ата, 1970. С. 305.
5Избранные произведения мыслителей стран Ближнего и Среднего Востока. М., 1961. С. 627.
6Домострой. Спб., 1902. С. 63, 65.
7Семененко И.И. Афоризмы Конфуция. М., 1987. С. 264.
- 108 -
но достойным человека. Отсюда - категорическое отрицание и осуждение им любых форм насилия и проявления жестокости.
Историческая эстафета осуждения насилия и утверждения высшей ценности человеческой жизни и блага человеческого общества без труда прослеживается в чаяниях великих учителей и педагогов-гуманистов от Квинтиллиана до Яна Амоса Коменского, от Песталоцци до Дистервега, от Пирогова до Ушинского, от Януша Корчака до Василия Сухомлинского.
Вряд ли есть необходимость перечислять подробно тот калейдоскоп насилия, массового истребления человеческих жизней, какое дал наш век от англо-бурской войны и русско-японской до современных войн: будь то арабо-израильский многолетний конфликт или гражданские войны в странах Латинской Америки.
Однако, наряду с катаклизмами социальными, потрясшими как целый мир, так и многие страны, следует вспомнить и потери от эпидемий, разгула преступлений и иных социальных недугов (алкоголизм, наркомания), от экологических катастроф, влекущих за собой тяжелейшие последствия на непредсказуемо длительный период. К бедам, которые приносят народам войны, прибавились беды от чрезмерного, выходящего за рамки контроля, могущества техники. Страшный урок Чернобыля, из которого, думается мне, даже сегодня не извлечены все жестокие в далеко идущих следствиях уроки.
Говорю об этом потому, что подобного рода убийства - смерть от голода, нищеты, негодной для здорового образа жизни окружающей среды - вроде бы "не имеет отношения" к проблемам этики ненасилия, поскольку прямого насилия, типичного для условий войны, или для одной из язв нашего мира - преступности с ее самыми тяжкими из преступлений - преступлениями против личности, - в подобных ситуациях, казалось бы, нет; - но это оказывается ли насилие над природой в конечном счете - насилием над людьми; и не должно ли расплачиваться за это по всей строгости человеческих законов. Так, заповедь ахимсы ("не повреди") и заповедь "Не убий!" становятся принципом нашей жизни, и пора им в полной мере стать и принципом законодательства с учетом лишь частично упомянутых мною грозных реалий нашего времени.
- 109 -
Однако даже в сфере непосредственных межчеловеческих отношений казалось бы, бесспорное утверждение жизни человека и выживания человечества в качестве высшей ценности и принципа - встречает бесчисленное количество оговорок, отступлений и исключений. Одно из наиболее разительных - существующее еще во многих странах узаконенное убийство, именуемое смертной казнью. Не считаю нужным аргументировать жестокость, антигуманностъ и бессмысленность этого человеческого установления, продиктованного полновластием государства над личностью, питаемого жаждой мести (облагороженной понятием "возмездия"), на тысячи ладов повторяемой идеи целесообразности "защиты общества" и т.п. Как бы не апеллировали к "необходимости устрашения", сколь бы ни были отвратительны потерявшие облик человеческий конкретные насильники и убийцы, невозможно опровергать простейшие умозаключения: смертная казнь находится в вопиющем противоречии с принципом "Не убий!". Она лишь удваивает преступление, отвечая убийством на убийство, - причем второе убийство, совершаемое "в добром уме и твердой памяти", не имеет даже тени оправдания, подобного тем, каким оправдывают - в конкретных случаях - уби: "В состоянии крайнего аффекта", "при необходимой самообороне" и т.п. Кроме всего прочего (вопреки защитникам идеи "упреждающего" эффекта, какой, якобы, имеет существование смертной казни для потенциального преступника), это узаконенное отнятие жизни как раз способствует укоренению мысли о принципиальной возможности отнятия жизни, обесценивая жизнь человека, низводя ее с "низшей ценности" до элемента случайности, и, уж конечно, исключает суждение об уникальности и неповторимости каждой человеческой жизни.
