Доктрины могут нас разводить, но цели должны нас соединять. И хотя не со всем, что было сказано на нашей конференции, я мог бы согласиться, мне кажется, что плодотворнее говорить о том, что нас сближает, а не разделяет. И в этом плане не могу не отметить, что здесь было высказано много таких идей и продемонстрировано много таких чувств, которые у меня вызывают отклик, симпатию и благодарность.

В первую очередь хотел бы отметить в выступлениях наших западных коллег - мысли Ж.Госса о базовых понятиях ненасилия, Ж.Ванье о корнях ненасилия в сердце человека, В.Штерштайна о роли насилия и ненасилия в строительстве социализма. (Не могу, правда, не упомянуть, что в выступлениях господина Штерштайна многое у меня вызывает и несогласие, очень многое. Я иначе вижу доказательность неизбежного и ненеизбежного в процессах истории).

Хотелось бы коснуться и выступления Ю.Давыдова, говорившего о заповеди "Не убий" как об абсолюте. В свое время мне доводилось достаточно остро полемизировать с Юрием Николаевичем. Но вот я слушал его, вникал в его аргументы и мотивы, в его более развернутые, чем прежде, пояснения и почувствовал, что в своей критике той позиции, которую он защищал в книге "Этика любви и метафизика своеволия", я был не всегда прав. Однако мне и сейчас представляется, что идея нравственных абсолютов не слишком плодотворна. Но то, как он аргументировал возможность признать заповедь "Не убий" одним из абсолютов, у меня вызывает склонность согласиться с ним.

В идеале у коммунистов, как о том говорил В.И.Ленин, нет места насилию. Это специально надо подчеркнуть. И это в определенном смысле означает, что и для коммунистов есть нравственный абсолют. Он, как ни печально, не получает полного воплощения в реальности, но все же остается постоянной целью, без которой были бы в значительной степени ослаблены наши стремления. В этом смысле, с известным ограничением утверждаемого, можно признать и ненасилие, и заповедь "Не убий", и заповедь любви, и согласие между людьми абсолютными. Я охотно делаю этот шаг навстречу позиции Ю.Н.Давыдова.

Но тут же нельзя не подчеркнуть того, что относимое к сфере

- 111 -

идеала, притом идеала, обладающего степенью абсолюта, далеко не наполняет собой жизненную практику, реалии жизни. Очевидно, что в обществе, где имеются противоположные социальные интересы, неизбежны силовые отношения. И в этом плане я целиком согласен с А.А.Гусейновым. Государство как раз и является прежде всего выразителем положения, при котором без силовых отношений наше общество просто вряд ли еще могло бы существовать. Другое дело, что силовыми отношениями не исчерпывается вся совокупность отношений в обществе. Они неизбежно дополняются отношениями ненасильственными. Поэтому обычные пути движения жизни - через компромиссы, паллиативы, средние решения, уход от крайностей. И вопрос только в том, где, когда и что из крайностей в "средних решениях" начинает превалировать.

Попытки абсолютизировать ненасилие, поскольку они относились не к идеалу, а к повседневной практике, как показывает история общества, бывали направлены главным образом в сторону усиления требований лишь к тем, кто слаб и угнетен. Даже в Евангелии, как вы знаете, сказано, начальник "не напрасно носит меч" (Римл. 13, 4). Результаты этого были двойственны. Адресованная слабым и угнетенным проповедь ненасилия, несомненно, побуждала их к духовному возвышению личности. Она, безусловно, поддерживала и укрепляла антиэгоистическую направленность в развитии личности, умение понимать другого, умение прощать, а не мстить, умение давать, а не только брать. Все это высоко ценно. И это на самом деле способствовало облагораживанию нравственности и духовному обогащению, возвышению личности.

Вместе с тем проповедь ненасилия, обращенная к слабым, бедствующим, имела и другой результат. Он в значительной степени выражается, что тоже неоспоримо, в согласии людей с неулучшением их жизненного положения, в их полоненности чувствами безнадежности, смирения и покорности, в безропотном приятии своей приниженности, в отказе от сопротивления гнету со стороны сильных.

Если мы ставим целью улучшение жизненных условий всех людей, жизни как таковой, то, по-видимому, неизбежно признание, что такая борьба не достигает успеха без некоторого насилия, поскольку обладающие властью и привилегиями не склонны добровольно отрекаться от своего исключительного положения.

Конечно, это противоречивая ситуация. Маркс некогда употребил использованное затем и Лениным выражение, что Петр Первый вар-

- 112 -

варством, варварскими средствами побеждал, искоренял варварство в России. Эта формула может быть (конечно, с использованием других слов, более спокойных и мягких) обобщена. К сожалению, во многих случаях в мире, который не вышел еще, не вырвался из социальных противоположностей, приходится прибегать, даже во имя самых гуманных целей, к средствам, остающимся в известном смысле варварским, к средствам насилия.

Но здесь-то и встает задача: вынужденно используя эти средства, не выходить за рамки действительной необходимости. Если для достижения нужного результата возможны и достаточно мягкие, несуровые средства, необходимо отказываться от использования насилия и в любом случае сводить его к минимуму, проявлять тенденцию к ненасилию.

При всех обстоятельствах употребление средств варварских, насильственных, даже когда оно отвечает прямой необходимости, чревато большими опасностями и для личности, и для общества. В целом можно, по-видимому, сказать, что такие способы действия, если их применение становится массовым, неизбежно ведут к одичанию и личности, и общества. Так, если мы обратимся к истории революционного движения, то остается фактом, что при всей чистоте своих целей оно далеко не избежало проявления в нем вот этих моментов "одичалости", "дикости" - привычки к жестокости, а порой и огрубления души у участников этого движения. Очень верно это отметил в начале 20-х годов, по окончании гражданской войны в нашей стране, Луначарский. Он писал тогда, что за годы ожесточенной борьбы сердца наши немножко обросли шерстью и молодежь-то наша - волчата... Такова была оборотная сторона победы в революционной борьбе, заставлявшая Луначарского звать, как он говорил, "сынов революции", чтобы, достигнув своего, они постарались смягчиться, заимствуя себе "кое-что от Короленки", от его этики, от его светлого и прекрасного гуманизма.

Причем посмотрите, какая линия выстраивается. Революционер часто начинает с признания необходимости личного самопожертвования в борьбе за достижение революционной цели. Далее идея самого жертвования распространяется им же не только на себя одного, но и на группу революционеров, его соратников, которые добровольно идут рядом с ним, разделяя все его идеи и стремления. Но дальше мысль о необходимости жертв переносится и на других. И оказывается

- 113 -

ся, что на каких-то этапах развернувшейся жестокой, насильственной борьбы уже признавалось возможным жертвовать в интересах революции многими людьми, массами людей, причем о добровольности тут речь уже не велась или велась не всегда. До каких крайностей доходило дело, вспоминать сейчас не стоит. Все это уже не тайна.

Говорю о подобном обороте дел в истории общества вовсе не ради поругания революционной борьбы, которая была и остается в моих глазах священной. Говорю, лишь чтобы обратить внимание на двойственность результатов - положительных и отрицательных, или, иначе, достижений ценой утрат - при использовании жестоких, насильственных средств в стремлении к гуманным и прогрессивным целям даже тогда, когда обращение к таким средствам становится необходимостью.

И, возможно, именно в связи с таким заключением особенно уместно и верно подчеркнуть, что наша готовность избегать насилия, прибегать больше или только к ненасильственным способам действия зависит в громадной степени от нашей социально-культурной зрелости.

Человек не всегда бывает в состоянии - по своим реальным возможностям - добиваться своего, того, что ему действительно необходимо, ненасильственным путем. При многих обстоятельствах он даже в наше время, не говоря уже о прошлом, встает перед неизбежностью пускать в ход силу, насилие, ибо иначе его цели остаются недостижимыми. Для минимизации насилия как средства и далее для ненасилия мы, люди, как личности, как общности, как общества, должны подняться на более или менее высокие уровни и в общесоциальном, и культурно-историческом, и в интеллектуальном, и в психологическом, и в нравственном отношениях. Иными словами, нужна достаточная зрелость: иногда в одном, а чаще в нескольких отношениях. Чем более способными мы становимся рассчитывать все последствия предпринимаемых акций, чем лучше соразмеряем действия с желаемыми результатами, чем шире сами наши возможности в выборе средств и чем сильнее в нас умение понимать не только самих себя, но и других людей, в чем-то нам противостоящих, тем полнее наша готовность отказаться от какого-либо насилия.

При этом должная зрелость, предопределяющая выбор способов действия без насилия, - не всегда одно и то же. В разных конкретных ситуациях она разная. Ее "минимум", ее уровень бывает нужен то один, то другой, то в том, то в ином отношении. Он и в прошлом

-- 114 --

в себе собственное, эгоистическое "я" или "мое", человек достигает состояния нирваны, спокойствия. В этическом отношении буддийское учение о ненасильственном отношении к другим прежде всего, опирается на следующие четыре категории: милосердие (maitri), сострадание (karun), равенство (mudita) и радость (upeksa).

В этих нравственных принципах заложены идеи о равном милосердном отношении ко всем иным существам - как высшим, так и низшим, как далеким, так и близким, о сострадании к ним без всяких различий, о радости, испытываемой человеком, помогающим другим. Буддизм, опираясь на эти четыре принципа, требует строго придерживаться священных правил совершенствования тела, речи и души. Он обосновал свои нравственные принципы для утверждения спокойной, мирной, гармонической и справедливой жизни. Значение этих принципов, несомненно, высоко и сегодня. Они приобретают более глубокий, широкий смысл, относясь не только к отдельному человеку, а к целым нациям и народам, государствам и державам.

Таким образом, путем совершенствования внутреннего мира человека буддизм стремится подчинить физическую силу человека силе разума.

Буддисты считают, что если человечество не сумеет обогатить свои духовные ценности и достичь нравственного совершенства, то оно не будет в состоянии правильно использовать те огромные материальные богатства, которые оно накопило на сегодня, что может привести даже к уничтожению самого человечества. Сегодня мы лишь только богатством и совершенством души и помыслов, подчиняя им наши практические действия, можем разумным путем уничтожить силу оружий, устранить угрозу войны. Против силы оружий нужно противопоставить не силу оружий, а силу разума, человечности. И поэтому сегодня особенно высоко значение идеи и практические действия ненасилия. Рассматривать ненасилие как признак бессилия или слабости глубоко ошибочно.

Всем известно, что главными отличительными чертами человека являются его мышление, разум и нравственность. Эти качества являются мерилами человеческого в нем, выражением его силы. Однако насилие человека над человеком, применение оружия против других в целях достижения своих стремлений свидетельствует о недостаточности разума, человечности и о невысокой нравственности, иными словами, о слабости его натуры. В это время как разрешение возни-

- 115 -

часто посилен, доступен многим: было бы желание его в себе, обнаружить, ощутить. Следовательно, тут очень важен субъективный момент, получающий свое значение, естественно, при наличии объективного. С этой точки зрения, как мне представляется, необходимая зрелость должна выражаться прежде всего в обращенном к себе и к другим требовании помнить об ужасах насилия, чтобы по возможности не допускать ничего подобного. Этот тезис, это требование - помнить об ужасах насилия, - как мне кажется, нам нужно было бы постоянно иметь в виду и усвоить себе как большую заповедь. Я ее попытался ради ее значимости сформулировать и на латыни: "Memento violentiae horore". Все же первичным остается не требование ненасилия, а право народов на выбор своего главного решения, своей общей судьбы и права осуществления этого выбора. Вот с этим условием, с учетом такого приоритета и необходимо сводить к минимуму применение насилия.

Мне кажется, что в наши дни мир определенно идет к положению, когда ненасилие приобретает характер решающей тенденции. А насилие, наоборот, должно сходить и уже постепенно может сходить на нет. К сожалению, такой процесс имеет большую объективную ограниченность, и для его успешного развития недостаточно только одного желания или сознания.

Но в сегодняшнем мире имеется и известная внешняя необходимость, которая буквально вынуждает усиление такого процесса. Это прежде всего та опасность апокалипсиса, возможного ядерного всеуничтожения, которая над нами нависла самым явным образом. Необходимость уйти от нее эффективно просвещает сознание людей во всех уголках нашего мира, во всех слоях, группах, региональных и национальных общностях человечества, склоняя всех к большему взаимопониманию, к готовности действовать дальше средствами менее варварскими, чем ранее. Мы, таким образом, приходим к большей зрелости в обращении к средствам достижения наших целей. Это может быть отмечено и на уровне личностном, и на уровне общественном.

Одним из показателей такой зрелости становится большее взаимопонимание, большее внимание друг к другу в нашей жизни. Очень важно при этом добиться, чтобы те доктрины, которых мы придерживаемся, нас не разделяли. Из всех доктрин, которыми руководствуются люди, мы должны выбрать и выдвинуть на первый план то, что нас может соединять. В этом нам следует проявить никак не узость, а

- 116 -

широту, терпимость к тому, с чем кто-то из нас не согласен, не заслоняя несогласием во второстепенном согласие в главном.

Полагаю, что мы должны считать себя наследниками некоторых существенных сторон христианства и не только христианства. Мы должны наследовать, в частности, таким идейным веяниям, которые идут от Франсуа Рабле. Его идея "Телемской обители", где действует единственная заповедь "Делай что хочешь!", как мне кажется, не может нас не подкупать. Конечно, условием осуществления этой заповеди является высокий уровень и новое качество духовности, когда человек хочет делать только добро и не хочет, не может делать зла, относясь к интересам "других" так же, как и к своим. Пусть тогда делает все, что хочет, и это будет то, что нужно людям. Мы должны, вероятно, наследовать и идеи морали без долга, теоретиком которой был французский мыслитель прошлого века Ж.-М. Гюйо. Эта идея хороша в той мере, в которой означает, что человек высоконравственный действует не из-за внешнего принуждения, не из-под палки, а в силу внутренней моральности, побуждаемой собственной совестью. Мы во многом должны быть благодарны этике П.А.Кропоткина, который выдвигал принцип взаимопомощи, взаимности, "мьютуализма". Этот принцип получил большое признание во французской традиции, главным образом социалистической. Мне кажется, что мы не должны чураться даже, о ужас, Ф.Ницше. Это ведь ему принадлежит мысль, что этика будущей это - эстетика. Мысль, не лишенная своих резонов. Если мы берем такие идеи в их определенных аспектах, а не во всей их тотальности, не во всей полноте, отказываясь от того в них, что противоречит нашему мировоззрению, то нам ничего бояться никакого Ницше. Нужно уметь видеть и в нем то, что обладает какой-то, немалой привлекательностью, конструктивностью, перспективностью.