Август 2015г.

Дочитал книгу «Отцовство» Михаила Эпштейна. Это своеобразный роман–дневник, который вел Эпштейн в первое время после рождения дочери. Много любопытных размышлений и наблюдений. Интересен опыт описания любви к ребенку, а не к взрослой женщине, как это бывает в романах. Любовь эта легкая, воздушная, окрыляющая, но глубокая и серьезная. Раз есть любовь, может быть и роман.

«Странность самопропажи», «новое чувство беспечности», «удар по рассудочности», — вот лишь некоторые ощущения молодого отца. Или: «все прочие лица рядом с ребенком, как мертвые»… Родительская нежность свободна от смены влечения и отталкивания. Родительская любовь лишь в начале своём есть себялюбие, но в конце — самоотвержение. Именно в отцовстве человек приобщается к тайнам бытия, уподобляясь Богу–Отцу в предельном смысле. Рядом с хрупким ребенком автор вдруг становится сильным и смелым, но не от своей силы и смелости, а от приобщения к той силе, которая хранит эту хрупкость и малость.

Там, где у Бердяева возникает брезгливость (в «Самопознании» он пишет о своём глубоком отвращении к родовому, как антитезе свободного), Эпштейн, напротив, видит награду Бога своим творениям, знаки любви. Через ребенка человек увеличивает свой размер, становясь связующим звеном в непрерывной цепи поколений.

Деторождение — это единственная глубокая альтернатива самоубийству. Самому расхотелось жить — роди другого! Уходи не в чужой мир, а в расширенное родство, где тебя поймут, примут, полюбят… В конце концов так можно и мир полюбить как братство своих, где эти свои были когда–то чужими…

Детство — мир игры, радости, мифа. Много ли мы из этого берём с собою во взрослую жизнь?

Или вот, антитеза искаженной публичности «мира сего», где свободны и царствуют лишь угрюмые вожаки: «публичное внимание к ребенку — прообраз той высшей демократии, которая избирала бы своим полномочным представителем не самого сильного, а самого слабого, нуждающегося во всеобщей опеке». Что это? Привет из горнего мира? Возможно, именно там такая «демократия» и есть…

Но, как и многие романы, этот своеобразный «роман с дочерью» имеет и грустные нотки: время ускоряется, приходит ностальгия по прошедшему, любовь–единение уходит, ребенок взрослеет, теряя что–то очень драгоценное: «Ты идешь ко мне, и я чувствую, что это мгновение останется для нас обоих надолго, может быть навсегда. Мне хочется прощально помахать тебе, хотя ты приближаешься».