В Священном Писании часто звучит тема святого остатка. Об этом можно прочитать и в пророческих книгах, и в посланиях апостола Павла. Святой остаток — это малая часть народа Божьего, которая сохраняет святость и верность Богу. Зачем вообще нужен Богу, если так правомерно поставить вопрос, святой остаток? Может быть, для того, чтобы в определенное время нашлись люди, которые понесли бы миру Божью правду, и из этого святого остатка, как из семени, выросли бы ростки чего–то нового, что свидетельствовало бы о пути жизни? Церковь Христова именно так и начиналась, как святой остаток, малое стадо, закваска, которая призвана заквасить всё тесто… — этот символический ряд хорошо описывает провиденциальный, мессианский смысл её существования. Мессианской задачи с Церкви никто не снимал. Церковь — мессианский народ Божий, ведомый воскресшим Мессией в Царство Божье… Однако сейчас, когда земная церковь разрослась и массово появилось такое явление как расцерковление, вполне корректно поставить вопрос о «закваске внутри закваски», т. е. о тех проявлениях духовной жизни, из которых народ Божий мог бы обновиться… Когда–то (если мы говорим о том, что находится в границах русского и русскоязычного православия) такой закваской можно было бы назвать монашеское движение… Можно вспомнить преподобных Сергия Радонежского, Нила Сорского, Серафима Саровского или старцев Оптиной пустыни…

Но что сейчас?

Сейчас непростое время. Время, когда началась эпоха постатеизма, но не закончилась эпоха секуляризма, время, когда очевиден многим кризис конфессионализма, но пробиться к глобальным макросинтезам пока не удается…

Современная церковная жизнь может восприниматься как набор малосвязанных друг с другом событий, за которыми ничего нет. Для многих нецерковных или малоцерковных людей церковная жизнь выглядит как нечто архаичное и застывшее… В такой ситуации ищущие Бога и Церковь часто не могут после каких–то первых шагов найти дальнейшую дорогу… А думающие люди сплошь и рядом занимаются только критикой, но ничего позитивного предложить не могут.

Конечно, и в последнее время (если брать рубеж минувших сорока лет) были и есть светильники, горящие ярко и освещающие путь многим… Вряд ли найдется кто–то в православном мире, кто не слышал имена митрополита Антония Сурожского, отца Александра Шмемана, архимандрита Софрония Сахарова, отца Павла Адельгейма… А сколько ещё тех, кто, может быть, не так известен, но чьё служение близко по духу к названным именам… Свет светит… Однако наша задача попытаться увидеть что–то сквозь свет, что свет своим свечением от нас скрывает. Для этого необходимо надеть «солнцезащитные очки» неуспокоенности…

И здесь хочется обратить внимание на один момент. Дело в том, что и отец Александр Мень, и отец Георгий Кочетков являются не просто яркими личностями, но, по сути, они стали родоначальниками (имеющими, конечно, и своих предшественников) целых духовных движений[64]. Причем таких движений, которые выдержали некоторое сопротивление и доказали жизнью своё право продолжать православную традицию в новых формах и новых смыслах. Важно сказать, что для многих тема продления православной традиции вообще звучит чуть ли не ересью. Православие — это то, что статично, думают они, зафиксировано, и всякое развитие лишь нарушает эту «незыблемость истины».

Можно сказать, что человек призван, прежде всего, к тому, чтобы обрести и выстроить личные отношения с Богом. И в этом смысле человек пред Богом предстоит одиноко. Однако ещё по книгам Ветхого Завета видно, что путь личного предстояния расширяется до пути семьи, рода, народа, народов… «Не хорошо быть человеку одному» (Быт. 1:18)… По сути, книги Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие, книга Иисуса Навина, пророческие книги… повествуют нам о том, как Бог создает Свой народ. Новый Завет открывает двери для вхождения в народ Божий язычников… Конечно, в известном смысле каждый человек одинок, но этому одинокому пути всё–таки противостоит или дополняет его путь народа Божьего, путь «общей жизни», и даже, если так можно выразиться, путь всех: Бог «хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» (1 Тим.2:4). В таком расширительном действии явно прослеживается намерение Божье. Полнота духовной жизни немыслима без социального измерения спасения.

В качестве возможного христианского примера общей жизни можно было бы указать на монастыри общежительного типа. Однако стоит заметить, что монашество — особый христианский путь. Оно зарождалось в Церкви как компенсаторное явление, как реакция на обмирщение христиан. Монахи уходили от мира для того, чтобы в пустыне сохранить верность идеалам евангельской жизни. Это была, в каком–то смысле, вынужденная мера. В результате монашеского движения сформировалась монашеско–аскетическая экклезиология, которая не вводит в круг своего внимания, скажем, брачную жизнь, воспитание детей, активную коммерческую и политическую деятельность… Эта «экклезиология пустыни» по аналогии с талмудическим изводом иудаизма является как бы «теологией выживания»: задача ухода от мира в монашеском мироощущении часто становится важнее задачи спасения мира. В противоположность ей может существовать «экклезиология полиса», «теология полной жизни»… Монашество, как правило, не претендует на полноту жизни. Сейчас, в т.н. постконстантиновскую эпоху недостаточно в качестве некоего релевантного примера общей жизни рассматривать только монашескую киновию… Конечно, монашеско–аскетическая традиция христианства бесценна, но при движении к полноте духовной жизни христианская аскетика должна дополняться христианской социологией. Сейчас часто люди идут в монастырь, как бы по религиозной инерции, просто потому, что не видят иной возможности жить по–христиански, а духовных и интеллектуальных сил для поиска новых путей у многих нет…[65]

Из вышесказанного следует, что особое внимание в истории Церкви 20–21–го веков нужно уделять тем явлениям церковной жизни, где происходит попытка двигаться к полноте духовной жизни и где эту «общую жизнь», среду духовного общения удалось создать. И здесь нужно обратить внимание на то, что, например, и отец Павел Адельгейм, и митрополит Антоний Сурожский приложили много усилий, чтобы создать эту общую жизнь, и многое им удалось сделать, но прямые гонения от правящего епископа в приходе храма святых Жен Мироносиц Псковской епархии в одном случае и известные разрушительные события в Сурожской епархии 2002–2003–го годов — в другом существенно воспрепятствовали этим начинаниям…

Между тем, напротив, выбранные нами духовные движения, у истоков которых стояли священники Александр Мень и Георгий Кочетков, при многих попытках блокировать их деятельность как самобытные социопространства всё–таки уцелели и сохранились в лоне русского православия. Иначе говоря, по этому критерию живучести (конечно, это далеко не единственный критерий) вполне можно рассматривать выбранные нами два духовных движения как некоторую успешную попытку предложить расширение сакрального пространства, в котором христианская жизнь получила качественно иное воплощение. Важно, что именно о критерии живучести мы читаем в Священном Писании: «И ныне, говорю вам, отстаньте от людей сих и оставьте их; ибо если это предприятие и это дело — от человеков, то оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его» (Деян.5:38–39). И, если к этим духовным движениям[66]мы будем пытаться применить библейскую категорию остатка, то, значит, именно в них мы будем искать для себя некий духовный «камертон», по которому можно будет «подправить» и остальные «музыкальные инструменты». Да, эти движения сравнительно малочисленны, но когда речь идет о качестве духовной жизни, количественные категории отходят на второй план. Поэтому норма церковной жизни — это не образ жизни большинства, это образ жизни того меньшинства, которое по каким–то причинам угодно Богу. И, если эта норма здесь, то, значит, эта здешняя норма должна сместить тамошнюю норму, предложив некий разворот вовне, без коего мессианское служение народа Божьего, нового Израиля вряд ли станет возможным.

Смена церковной нормы, появление новых духовных движений свидетельствует о том, что происходит попытка преодоления церковного кризиса 19–20–го веков, это некие «точки роста», которые вызывают определенную надежду. Многие считают, что на агрессивное богоборчество 20–го века церковь ответила сонмом новомученников, и эти новомученники своей жертвой на метафизических весах добра и зла как бы уравновешивают античеловеческие злодеяния. Никто не спорит, что новомученники достойны почтительного преклонения колен перед их подвигом и свидетельством, однако продолжать думать только так означало бы нежелание извлекать уроки из суда Божьего над церковью в 20–ом веке. Да, были мученики и исповедники веры, были святые, но были и огромные массы людей, с легкостью отрекшихся от веры. Как в личной жизни извлечение уроков проявляется в покаянии, изменении жизни, так и в жизни церкви как собрания верующих извлечение уроков означает изменение церковной нормы. Как говорил Иегуда Бэкон, узник Освенцима, «страдание имеет смысл, если ты сам становишься другим». Так же и в жизни социума страдания, если не оправданы, то, по крайней мере, осмыслены могут быть в том случае, если извлечены уроки из допущенных ошибок прошлого, произведены социальные изменения и идет поиск путей Божиих для дальнейшей жизни.

Конечно, такие размышления вряд ли понравятся людям с охранительным типом богословского сознания, но, отрицая динамику и развитие, решая конфликт пророчества и левитства (как об этом в своё время писал отец Александр Шмеман) в пользу левитства не обрекаем ли мы себя на хождение по кругу, на замкнутую жизнь без выхода к новым рубежам?

Об этом стоит подумать.

А пока продолжим.