С легкой руки аспиранта попал я охранять мебельный комбинат. Трое суток рисуй себе на радость, а четвертые сутки сторожи «пожарную обстановку».

В работе пожарной команды меня сразу поразили две вещи, с которыми я доселе мало встречался: утонченная любовь к сквернословию и пристрастие к алкоголю. Первое считалось делом творческим, второе — уважительным. Вполне понимая, что в такой «творческой» обстановке не только можно что-нибудь не залить, не потушить, а самому сгореть за компанию, я перед отбоем к «дремлющему» сну мысленно повторял: «Господи! Не допусти пожара в наше дежурство!» За три года моего там пребывания только два раза мы выезжали по тревоге на мелкие очаги возгорания. Другие расчеты ездили иногда по несколько раз за одно дежурство.

Промысел Божий во время моих творческих исканий «абсолютного и прекрасного» хранил меня. Многие мечтавшие учиться в творческих вузах города устраивались на разные черновые работы ради угла, куска хлеба и лимитной прописки. Как правило, это были охрана, кочегарка, в лучшем случае — дворницкая. Последнее считалось очень престижной работой среди творческой молодежи, приехавшей из далекой провинции.

Если удавалось где-нибудь зацепиться одному «искателю», то через него, как по проторенному ходу, устраивались другие. Так и в моем случае с пожарной охраной. К концу года в каждом расчете было по художнику, что само по себе порождало некоторый иронический душевно-эмоциональный климат среди местных старослужащих пожарных.

Из пожарной «живописной» команды особенно выделялся тридцатисемилетний, неизвестный пока широкой публике Питера «гений», рядовой ¬ствольщик Иванов В. Личность этого художника прямо-таки поражала. И не только художников-пожарников. Дело в том, что Вячеслав Иванов был точной копией Ф. М. Достоевского и даже появился на свет в день рождения Федора Михайловича. Его манера поведения и аскетическое отношение к своей внешности просто вызывали удивление. Скрепляя развалившиеся старые ботинки медной проволокой, Иванов попутно объяснял цель своей миссии в мире: «Понимаешь, Василий, гений в наше время может быть только один и… это, брат, я. Но, чтобы войти в ранг гениального Леонардо и Фидия, необходимо время. Умом я поднимаюсь выше этих учителей человечества, но не пойму, в чем их ошибка!»

Наивное простодушие и вера в мессианское художественное избранничество, в сочетании с внешним «незлобием» ко всем окружающим, первое время шокировало одновременно и пожарных, и художников. Апофеозом было экс-промтное выступление Вячеслава в пожарном облачении с танцевальными трюками из какого-то театрального зрелища. Как оказалось, наш «гений» до художественного училища восемь лет выступал на профессиональной балетной сцене. Его «протеже» в охрану был художник-оформитель, очень небольшого роста, Евгений, по национальности мариец.

Вся пожарная «гильдия» художников была прописана по общежитию и жила в одной комнате в местном поселке, недалеко от основной работы. В один из летних вечеров, лежа на своих кроватях, мы с Женей-марийцем делились впечатлениями об изобразительном искусстве. Совсем для меня неожиданно Женю буквально прорвало на откровение. Он много и сокрушительно рассказывал о беспутно прожитых годах своей жизни.

Высказавшись, мой друг заснул, а я продолжал размышлять, как же случилось, что он дошел до такого плачевного результата, и вдруг осознал, что ему душевно нечем жить. Невольно подумалось:

— Вот у меня есть маленькая радость о прекрасном, а Евгений дошел до тупика, как же он все-таки несчастен.

Я почти засыпал, когда тихо и вкрадчиво в предночной тишине проскрипела дверь и в комнату вошел вернувшийся из отпуска третий художник, Саша Тумпуров.

Он родом был из Самары, и мне представилось, как сутки назад днем Саша останавливался на моей станции Налейка, может быть, даже выходил из вагона, видел торгующих бабушек на перроне, может быть, заметил какие-нибудь характерные лица.

Желая показать, что не сплю, я чуть слышно кашлянул. Саша понял меня и позвал на крыльцо поделиться впечатлениями об отпуске. Мы стояли вдвоем, разговаривали и дышали свежим вечерним воздухом. Вдруг Саша показал в сторону клуба пальцем и сказал:

— Наверное, клуб горит, смотри какое большое зарево! Надо пойти сообщить Жене, ведь он там подрабатывает художником.

Мы с Александром дружно поспешили в комнату одеваться, чтобы пойти посмотреть, что же все-таки горит. Как только вошли, то несколько раз позвали Женю по имени, но он не откликался. Тогда я, находясь ближе других к Жениной кровати, потряс его за плечо:

— Вставай! Твоя работа горит! Клуб горит!

Проснувшись, Женя ничего не понял из того, что мы ему говорили, и начал судорожно одеваться, совершенно ничего не соображая. Мы с Сашей не стали его дожидаться и со всех ног бросились бежать по темным закоулкам поселка в сторону огненного зарева. Александр бежал гораздо быстрее меня. Где-то в районе клуба из светлого пространства выскочила корова, и я буквально шарахнулся в сторону от ее острых рогов. Пока делал крюк, огибая корову, около меня, возможно, промчался Евгений, так как когда прибежал на пожар, то он уже был там и суетливо вертелся возле народного дружинника, державшего пожарный ствол.

Пожар, видимо, возник вследствие замыкания электропроводки в подсобных сарайчиках возле больших деревянных жилых домов. Совсем рядом, почти примыкая к сараям, росли большие тополя, и огонь поднимался вверх по деревьям, обжигая листья. Все внимание огромной толпы, окружающей место пожара в ночной тьме, было приковано к сараям и людям, которые пытались подавать воду к месту возгорания.

Совершенно естественно меня влекло желание помочь Евгению, успевшему к тому времени перехватить ствол пожарного рукава у дружинника. Оставалось преодолеть несколько метров на пути к Евгению, как вдруг большая толстая «веревка», упавшая сверху, отсекла меня от него.

Первое желание было схватить ее руками и отбросить в сторону, но вдруг какая-то непонятная сила «сковала» мои руки и ноги. Там, где-то из-за спины, раздался рев сотен голосов:

— ТОК!

Конец предполагаемой веревки, оказавшейся проводом, буквально скакал по земле, испуская снопы белых искр. Изо всех сил я прокричал:

— Женя! Остановись, сзади провод, ток!

Мой голос потерялся в сотне других голосов, каждый из которых выкрикивал свое. Всё сливалось в непонятный, истошный вопль, который сопровождался гулом бушующего огня. Женя, не оборачиваясь, видимо, предполагал, что возникла опасность падающих построек, и потому медленно, спиною к нам, пятился к лежащему сзади него проводу. Не доходя где-то метр до него, Женя вдруг как бы споткнулся и рухнул лицом вниз. Я опять пытался приблизиться к нему, но «железная» хватка неведомой для меня силы не пускала вперед.

В первые мгновения я не мог допустить мысли, что Евгения уже нет в живых. Мне казалось, что он споткнулся, вероятно, сломал ногу и не может подняться, нужна посторонняя помощь. Быстро подбежал к начальнику караула Солдатенкову и попросил его надеть резиновые сапоги, перчатки, ввиду опасности открытого источника тока, и помочь вынести Евгения.

Солдатенков поймал рукою в резиновой перчатке провод и отбросил далеко в сторону, Женю поднял на свои плечи, отнес от огня и положил на землю перед нами. Со спины Жени валил белый дым. Ясно было всем, что он мертв.

Я долго сидел возле него в оцепенении, пока Саша Тумпуров не взял меня под руки и не отвел в общежитие. Постель Жени, с которой я позвал его навстречу смерти, была еще теплой.

После похорон, которые были без отпевания, потому что Женя был некрещеный, он часто снился мне улыбающимся, и я все время его спрашивал:

— Почему ты, Женя, нас всех подвел, ведь видно, что ты радостен, а нам жить вместе с горем о твоей смерти, переносить еще неведомые неприятности, от которых ты ушел?

Женя в снах улыбался и никогда ничего не говорил.

В этой истории меня поразила, во-первых, внезапность кончины, о которой никто не мог и помыслить, во-вторых, это связь между исповедью его за всю жизнь и сразу же последовавшей смертью.

Много лет спустя, бывая в Псково-Печерском монастыре, рассказывал эту историю монахам с надеждою выяснить как-то для себя: можно ли молиться в частной своей молитве за Евгения об упокоении его души.