Слух о том, что в нашей деревне есть теперь свой «поп», быстро облетела все улицы и закоулки. Больше всего, конечно, радовались бабули верующие, а молодежь — явно недоумевала.

— Был ты спортсменом в школе, — рассуждал Володя-председатель, — это хорошо. Стал потом художником, помню, везде с ящиком ходил, краской холстину мазал; странно, но можно понять: нашим селом восхищался. Мишу Косырева зачем рисовал? Не понятно. Он же не член Политбюро, а просто дурак. Можно было бы фронтовиков, передовиков рисовать, а дураков — не понимаю, хоть убей! Но когда ты в попы подался, тут у меня вообще «башня» съехала. Мы уже все тут передумали, я говорю: не из-за денег, он всегда ходил в чем попало. Мать говорит, что зачитался Библией; мужики толкуют, кто Библию дочитает до конца, у того голова едет и человек делается чумной. А сейчас вроде вид у тебя нормальный, ты мне объясни по-людски?

— Володя, тебе природа, люди, красота нравятся? — спросил я его.

— Природа и бабы красивые, кто же откажется? Конечно, нравятся, — согласился земляк.

— А кто же это все создал, не мы же с тобой? А раз не мы, значит кто-то. Вот дом стоит, хозяев нет. Сколько у нас сейчас домов пустых, брошенных, а ведь не скажешь, что дом никто не построил, раз хозяина нет, все равно кто-то строил?

— Ну да. Кто-то строил. Мы эти дома, без хозяев, на сельсовет переписываем, — уточнил Володя.

— Значит, есть творец у дома, хоть его и не видно, а почему у этого дома не может быть Создателя? — спросил я, указывая на природу.

— Все может быть. Живи, радуйся, но при чем тут попы-то, в толк не возьму! — возмутился председатель.

— А при том, чтобы люди не забывали, Кому они обязаны своей жизнью, и не ломали бы красоту в себе и вокруг. Перед Создателем все равно придется отвечать на том свете. Вот тебе, председателю, доверило государство наблюдать за порядком, что ж в этом плохого? Так и попам Христос поручил ¬наблюдать и заботиться о Его «имуществе» — людях, чтобы не пьянствовали, не блудили, — пытался доходчивей довести смысл «поповской» службы.

Володя слушал и что-то думал свое, куря папироску. В люльке мотоцикла два его сына-подростка потихоньку поругивались матом из-за лучшего места.

— Вот, думаю, я тоже буду святым! Все работаю и работаю, день и ночь работаю. Домой придешь уже поздно, а жена — иди к корове на двор. Утром не спи, а женатому и ночью не всегда хорошо спится. Одни мучения всю жизнь. Я соображаю, что от таких мучений на том свете святым все равно стану, как ты думаешь? — спросил он неожиданно.

— Я думаю, святые не курили, матом не ругались, а у тебя даже мальчишки, смотри, как ругаются! — обратил его внимание на сыновей.

— И здесь жизни нет, и там преисподня. Куда же там председателей девают? — поинтересовался собеседник.

— Наверное, Володя, лучше спросить по-другому. Где они курево на том свете достают, если курить охота? Во, брат, задача! А утешения нет: и винить некого — сам такой «рай» заработал! Бросай курить и матом ругаться. Там, на небе, и здесь, на земле, полегче будет.

Подошедшая жена Володи внимательно слушала наши рассуждения и наконец выразила свое мнение:

— Правильно он тебе говорит! Занавески в доме все желтые, ничем не отстираешь. Бросай курить, одни расходы. Ты уж его, батюшка, постращай вечными муками, все скандалу дома меньше будет, — уговаривала она.

— Ну, ты меня еще учить взялась, «горшок печной». Поехали обедать. Ну, давай, порядку учи, «духовный милиционер». Пока, — загазовал ручкой мотоцикла председатель и умчался, оставив сизое облако дыма.

Ближе к вечеру приехали художники из района, и мы в передней избе мирно беседовали. Вдруг дверь открылась и в комнату вошел бывший учитель физкультуры, фронтовик Федор Александрович, у которого, по слухам, месяц назад умерла жена, Мария Филипповна.

— Здорово, Василий, давно приехал? — спросил Федор Александрович.

— Да вот уж неделю, — ответил я, удивившись ввалившимся глазам учителя.

— Говорят, ты верующим стал. А вот, скажи, почему ваш Николай II с нашим Ельциным всю страну продали американцам? Народ голодный, работы нет, денег нет. По телевизору только и смотришь, как они обнимаются, радуются, значит что? Страну и людей под откос спустили! А мы за нее кровь в войну проливали! — энергично начал свою атаку Федор Александрович.

— Наверно, не Николай II, а Алексий II? Вы, по-видимому, про Патриарха спрашиваете? — уточнил я.

— Да все равно, как их там называть! Они вместе страну продают, вот тебе и вера. Верь хоть какому богу теперь, как хошь. Да после этого и к черту на рога полезешь, не только к сектантам. Спилась вся страна, воровать простому мужику и то нечего стало, хоть веревку бери и вешайся! И ты им поверил?! — показал пальцем куда-то в потолок Федор Александрович.

Сила его речи подпитывалась ярким любопытством художников, явно бывших на стороне фронтовика-правдолюбца.

— Федор Александрович! А что, православные верят в Патриарха как в Иисуса Христа? Наша вера не в человека, а в Богочеловека, каким был Иисус Христос. Ты что-то явно перепутал! — парировал я.

— Ты мне вот скажи — Бог есть? — спросил, резко придвинувшись, учитель.

— Есть.

— А чем докажешь, что есть? Если нет, то зачем веришь? — сыпал вопросами фронтовик.

— Да не верю, а знаю, что есть. Убедился. Обращался к Нему, просил, и Он всегда помогал. Так что я не верующий, а знающий.

— Это ты там что хошь думай про себя. Твое дело! Ты вот мне докажи! Чем докажешь, что Бог есть?! — рвал жадно и отчаянно вопросы Федор Алексан-дрович.

— Ну, хорошо. Вот ты в лесу, к примеру, часы нашел… — начал я.

— Что? Кто потерял, что ли?

— Почему потерял, может, сама природа выдумала, она же умнее человека, человек же, по — вашему, от природы, а не от Бога произошел.

— Ты эту философию брось. На меня не действует. Чем м-н-е ты докажешь, что Бог есть? — допытывался учитель.

— Ты Марию Филипповну любишь? — спросил я.

— Люблю, — неожиданно ответил Федор Александрович.

— А что бы ответил тому человеку, который сказал бы, что это все чепуха?! Вы оба сгниете, и ничего от вас не останется. Стало быть, и смысла любить друг друга никакого не было, если все в ничто превратится. Ты как? Согласился бы отречься от Марии Филипповны и от любви к ней? А если нет, то говори, зачем пришел?

— Поминки у нас. Придешь помянуть? — тихим голосом спросил он.

— Приду. И будет все как надо, и ей там станет хорошо. Я от нее никогда не отрекался, вот и ты не отрекайся и будешь верующим человеком.

Федор Александрович встал, мы пожали друг другу руки и обнялись.

Утром с мамой отправились навестить сестру Валю, мужа ее Сережу и сваху бабу Таню.

— Не расстраивайся, сваха, что сын-то в попы да монахи пошел. Кому хорошо-то всегда было? Котам да попам. Не расстраивайся уж, сваха, лучше чайку пойдем попьем, — приглашала усердно к столу баба Таня. Мы с Сережей уселись вдвоем на диване и повели «ученые» беседы о вере, Церкви и Библии.

— В Бога верить теперь модно стало, только в Библии всякую чепуху понаписали, читать просто невозможно! — в сердцах сказал Сережа.

— Что же там непонятного?

— Да вот хоть бы с первой строчки Евангелия. Мужик мужика родил! Где же это видано, чтоб мужики рожали. Чепуха какая-то, еще и люди верят. Ничего понять просто невозможно! — возмущался Сережа.

— А почему ты не возмущаешься, когда говорят, что Пушкин родил Гоголя? Ведь понятно, что талант одного породил талант другого. Всем все ясно. Фамилия твоя Абрамов, и сын Мишка Абрамов, так что же, ты что ли его родил? Кто родил, тот пусть и фамилию дает. Вот у них, евреев, фамилия по мужикам идет, как у нас. А бабы не рожают, а воспроизводят. Творческая сила, семя, у мужика. Он рождает, а баба воспроизводит. С первой строчки мужик — главный, чего же для нас, мужиков, плохого? Сразу бабы на второе место уходят, а мужики — всему голова. Правильно Библия пишет. Все непорядки в семье, когда бабы верховодят, ты согласен?

— Так бы сразу и писали, что мужики главные, а то мужик мужика родил, кто же из наших поймет? — недоумевал Сережа.

— На то и попы нужны, чтобы объяснять народу Библию. Восемь лет зачем учат в Семинарии и Академии? — спросил я его.

— Пусть по телевизору скажут попы бабам, а то с работы придешь — с устатку ни выпить, ни закусить толком! Все бабы к рукам прибрали! И деньги, и водку! В магазинах одни бабы торгуют, шпионят везде. Сразу все всем известно становится, кто сколь взял. Если бы мужики главные были, то хоть отдохнуть после работы с винцом можно было бы, посидеть. А бабы, как лярвы, житья не дают. Матерщинят на нас и Бога не боятся, хоть бы попов слушались, — рассуждал о практической пользе духовенства Сережа.

— Ну вы своего мужика в сельпо устройте продавцом, так и «шпионов» не будет, — советовал я.

— Видал! Да ты что, он же за неделю сопьется, а водку разворуют, — возразил Сережа.

— Тоже верно. Как это сразу не сообразил, — поддакнул я.

— Ну вот то-то и оно. Везде одна несправедливость, и Церковь с этим тоже не справится. Бабы совсем обезумели. Еще тут в свое время им Горбачев хорошо помог, все виноградники с дури велел вырубить. Христос из воды вино делал, а этот безбожник руку на «святое» поднял, — возмутился Сережа.

— Теперь, вроде, Ельцин это дело любит, вам полегче будет с этой проблемой?

— Еще хуже. Ни работы, ни денег. На что купишь? Самогон мужикам не из чего гнать, сахар не на что купить, зарплату по месяцам не выдают, — сокрушался Сергей, — вот и поживи тут, — закончил он свои сетования.

Разговор свернул в сторону: о Питере, братьях и ценах. «Самое главное, что душевный контакт наладился, — думал я, — может, потом что-то удастся объяснить».

Услышав что-то о несправедливости, сестра Валя поддержала разговор.

— Вот в Сызрани в церкви была, папе нашему помин заказывала. Что там творится! Те, что за лавкой церковной, на людей «гавкают» прямо. Народу много, ничего не слыхать. А что попы деньги любят, сама убедилась. Бабка церковная попу десятку в руки сунула, а он взял. Да я за десятку два дня в цехе цепи собираю под грохот прессов, как глухая, а ему за три минуты чужие деньги плывут в карман. Неужели и ты таким жуликом станешь? — спросила удивленно сестрица.

— Может быть, попу зарплату мало платят, а деньги государство в «Фонд мира», на ракеты отбирает, для соцстран, американцев пугать. Вот его семью бабули от голода и спасают, почем ты знаешь? — спросил я Валю.

— Этого я не знаю, но прилюдно пусть не дают попу, а то совсем церкву в магазин превратят, — убеждала Валя.

За разговорами вышли во двор, на свежий воздух. Подошел Сашка-«фершал», чуть поддатый.

— Ну, а-яй! Ну ты, земляк, работенку нашел? Кадилой махать. Непыльная работенка, маши себе, а сам денежки считай да винишком балуйся. Ну, а-яй, и работенка. Во, нам бы таку! — умиленно-восхищенно повторял Александр.

— Бросай, Сашка, коров и иди к бабам в церковь, — шутили подошедшие женщины.

— Баба у меня, чай, своя, а коров вам кто лечить будет, поп, что ли, кадилой? — засмеялся своей шутке Сашка — «фершал».

— Вот тебе и научная апологетика, — подумал я, глядя на Александра, — годик, два, три-и сопьется, а ведь еще и сорока пяти ему нет.