О моем появлении на свет мама вспоминала так:

— Эх, и праздник, сынок, был у нас большой. Радостно было! Гуляли очень мирно и весело, так, как гуляли, когда папаня с фронта вернулся. Вот такой был у нас праздник.

В то время в селе нашем жил ссыльный, священник. Я, бывало, часто ходила к нему советоваться. Очень у меня болел желудок, а он был травник хороший. После рождения он тебя крестил. Как-то, будучи у нас в доме, он сказал:

— Что-то все-таки в этом доме есть такое, чего нет в других домах.

Наверное, чувствовал, что ты тоже будешь священником. Иногда мы, бабы, собирались у него Богу помолиться, поговорить о своих нуждах, и он помогал советом и молитвой.

Церкви в нашем селе не было, и не имелось представления о ней, но самое первое воспоминание из моего детства связано, как ни странно, с иконой. В нашей избе, в красном углу, стоял образ святителя Николая Чудотворца. Когда в доме никого не было, то я подходил как можно ближе и долго рассматривал незнакомого мне дедушку в непривычном платье и в шапке: так у нас в деревне никто не одевался. Мне казался он во всем необычным.

Совсем маленьким я очень любил помогать папе в плотницких работах. Если он строил кому-нибудь крыльцо или веранду, то мне поручалось нести инструмент к месту работы.

Взрослые мужики-плотники иногда, шутя, спрашивали папу:

— Михаил Иванович! А кем ты хочешь выучить сына, когда он подрастет?

Папа сам был тонким ценителем шутки и нарочито важно отвечал:

— В Саратовскую семинарию отдам, на попа будет учиться.

Мужики, конечно, смеялись, и я чувствовал в душе, что семинария — это дело очень радостное, если мужики все довольны…

Чуть повзрослев, с родителями посетил их родное село Коромысловку, где мы побывали у многих родственников.

Одно посещение и связанное с ним впечатление врезались в мою память очень сильно.

У папы было пятеро братьев, трое из которых воевали в свое время.

Брат Александр ушел добровольцем в самом начале войны, был прославленным снайпером и погиб.

Старший брат Иван во время наступления немцев на Москву возил на грузовиках газ в столицу. Он утверждал, что немцев, в случае взятия Москвы, хотели отравить. Во время налета «мессеров» дядя Ваня был в головной ¬машине. Началась бомбежка, и вся колонна взорвалась, уцелел только один он, но ослеп на всю жизнь. Когда приезжал к нам, мы поражались его памяти. Если он потрогал предметы руками, то мог ходить свободно по комнате и даже подсказывал, где лежит нужная нам вещь.

Средний брат Константин был участником штурма Берлина. В то время, когда они уже взяли город и отдыхали после боя, у дяди Кости сильно разболелся зуб, и он попросил у старшины разрешения найти зубного врача. Старшина уговаривал его подождать, но боль была нестерпимая, и он все же полечился у немца.

Через несколько дней у Константина отнялись ноги, и его отправили с госпиталем в тыл.

Прошло тридцать лет с той поры, а дядя Костя не вставал ни разу, и никто не мог его вылечить. Предполагали, что немец ввел специально лишнюю дозу мышьяка, отчего и отнялись ноги у дяди.

Конечно, за тридцать лет такого несчастья много потрудилась супруга, нес-шая все тяготы его болезни. Сам дядя Костя ни на что не жаловался, был удивительно светел лицом.

Дня за три до смерти вдруг замычал. Женщины разжали рот ножом, влили святой воды и дали антидор, освященный хлеб, после чего дядя заговорил. Первое, что попросил, чтобы сходили за священником.

Перед домашними и батюшкой покаялся в том, что был мародером на фронте: вынимал золотые зубы у мертвых. Отец Илья причастил его, и на третий день Константин мирно отошел ко Господу.

Первую встречу с личным злом хорошо помню. Взрослые мальчики иногда брали меня играть, в том числе и пострелять из рогатки. В первый свой выс-трел я сразу же попал в воробья. Как сейчас это помню, хотя прошло почти сорок лет с того события.

После крика общего восторга подошел к воробью, взял его тщедушное теплое тельце, в котором уже не было жизни, и… горько заплакал. Этот воробей еще радовался бы ей, и вот я отнял у него эту радость и никогда-никогда не смогу ее вернуть. Слезы капали на серенькие перышки воробья, я вслух просил у него прощения, как у живого, стоя на коленях. Вокруг теснилась толпа мальчишек, которые смеялись вовсю, тыча в меня пальцами.

Кого просить? Кто может вернуть ему жизнь, мною отнятую? Я безысходно искал ответ.

Такой была моя первая молитва — о воробье.