Вечером каждого дня в Академическом храме апостола и евангелиста Иоанна Богослова с десяти тридцати до одиннадцати была вечерняя молитва.

Трудно описать пером это потрясающее душу впечатление. Когда я вошел, то лишь кое-где в храме и на престоле в алтаре видны были горящие лампадки; в основном, в церкви царили торжественный полумрак и тишина.

Студентов Академии, Семинарии и слушательниц регентского отделения уже к началу молитвы набился полный храм.

После небольшого возгласа вышедшего на солею священника, «учиненный чтец» однотонным ровным голосом прочитал молитвы и выключил освещающую его книгу настольную лампу. Священник с крестом в руке сказал отпуст и ушел в алтарь.

Вдруг все, стоящие в церкви, разом опустились на колени и запели. Что это было за пение чудное! В нем было все: и боль души, и щемящая надежда. ¬Казалось: это поет один большой души человек, умеющий всей полнотой сил славить своего Создателя и достойно благодарить Его.

Особенно чудны были припевы многим святым в конце, после чего звучало: «Упование на тя надеющуюся, спаси Церковь Твою, юже стяжал честною Твоею кровью…»

Когда, приложившись к иконам, стали выходить в коридор, то у некоторых новоначальных учащихся блестели невысохшие слезы. Да, это была удивительная «баня души».

В воскресенье была Божественная литургия. Два стоящих друг против друга большущих хора юношей и девушек составляли «душедвижную цевницу» службы. Пели замечательно оба хора, но один все же лучше. Им управляла женщина в платочке, очень энергичная, просто «маленький генерал» в юбке, что-то вроде нашего командующего на учениях.

— Кто это? — спросил тихим шепотом у стоящего рядом Коли-поэта.

— Эта женщина очень известна здесь, это Ирина Ивановна!

После «Отче наш», в конце службы, вышел не слышно ступающий батюшка в очень большой шапке, которую я видел в детстве у святителя Николая Чудотворца, и начал свою проповедь. Речь была медоточивая, много было слов благозвучных, смысл речи мягковразумительный.

— А это кто? — спросил опять поэта.

— Ну, это светило науки! Отец Ливерий Воронов. Помнишь, я тебе еще говорил, что он — родственник духовника царской семьи епископа Феофана Быстрова, который под Парижем погребен. Чувствуется, что труды и речи митрополита Филарета Дроздова много штудировал в свое время, — пояснил по ходу проповеди Николай.

После обеда вышли вместе в митрополичий садик.

— Ну, как тебе наша «система», — полюбопытствовал поэт, — каковы первые впечатления?

— Если говорить о сегодняшней службе, пели чудесно, но молитвы просто не было, слушал, как завороженный, этот концерт. Проповедь после «Отче наш» «нафталинная», но никто спорить ни с чем не станет, ценность реликтовая. В основном, все очень здорово, — делился своими первыми впечатлениями и зарисовками с натуры.

— Эк, ты куда хватил! Да тебя, как видно, расперло от первого удовольствия. Двадцатый век — это не четвертый, Питер хоть и не Тамбов, но далеко не Фиваида египетская, которая была перенаселена святыми подвижниками, — ярко срезал художественные изыски поэт. — Ничего, это только первые дни. Впечатления — еще не опыт, время все расставит. Отец Ливерий сидел за веру в лагерях, так что в «конфектах» он разбирается.