Наш академический курс был одним из самых больших: двадцать пять человек. Молодых ребят очень мало, в основном из тех, кому за тридцать.

Одним из первых, кто рискнул решить свою судьбу, был Федор, подавший прошение на постриг в монашество. Постриг совершал сам митрополит Алексий — сразу троих ребят, двое из которых учились в последнем классе Семинарии. Как всегда, это было огромным событием в Академии. Ребята и девушки открыто жалели вступивших на этот путь служения Церкви.

В двенадцать ночи, в три и пять утра небольшой хор студентов приходил петь на верхний клирос-балкон: «Се Жених грядет в полуночи…» — особое песнопение, выражающее готовность души встретить Небесного Жениха Христа.

Обычно после пострига монашествующих рукополагали в священный сан и направляли на приходы для служения.

Федю в диаконы рукополагал тоже митрополит Алексий в Никольском соборе, в Великую субботу, перед Пасхой, за литургией Василия Великого.

После службы его наставник, хромой архимандрит, радостный, живой и бодрый, говорил:

— Федька! Эх, заживем, везде служить будем, машину купим и поездим по Руси-матушке! А ты, — обратился он ко мне, — жениться не смей. Люби всех, но сердце отдай Церкви и Христу. Посмотри в храм, здесь тысячи три стоит женщин, а где мужики? Всех укопали, это же анти — система! Ни в коем случае, слышишь, — и он весело рассмеялся, похлопывая меня по плечу.

Вопрос о монашестве для многих избравших этот путь был не простой, так как монастырей было мало, и выбор небольшой.

Отец Дмитрий, к которому я обратился за советом по этому поводу, сказал:

— Путь для тебя хороший. Послужил литургию, и ну себе иконы пиши, как славно, никаких особых забот. А вот когда столько ртов за столом на тебя глядят, куда от них убежишь?!

Возвращаясь вечером в Академию и подходя к митрополичьему садику, стал размышлять: «Мне тридцать четыре года. Послужу Церкви лет десять с усердием, а там уже семью некогда будет растить. Главное — быть учеником Христа, быть священником. Это призвание главное, а канонический вид личного состояния — женатый или нет — для людей не так важен. Господь управит со временем все Сам».

О своем решении подать прошение я сказал устно владыке Иоанну, и он одобрил этот выбор.

На постриг приехали отец Дмитрий из пригорода, иеромонах Стефан из Академии, духовник Епархии архимандрит Кирилл Начис и небольшой семинарский хор.

Мы, в белых постригальных рубашках, находились в какой-то небольшой картинной зале и ожидали приезда митрополита. «Вот теперь от картинной галереи путь пройдет в храм Тихвинской иконы Божией Матери», — думалось мне.

Наконец митрополит приехал в семь вечера, усталый и бледный. Чин пострига начался. Владыка стал нарекать имена.

«Надо же, дедушка явно что-то перепутал, все имена монашеские, а мне Колю дал, пол-России «Коль» ходит по улице. Ну, теперь уже ничего не исправить».

После небольшого слова владыки нас посадили в автобус и повезли в Духовную Академию. Отец Дмитрий сидел рядом и молчал, говорить ни о чем не хотелось, в душе было тихо. Около Невского проспекта долго стояли и ждали зеленого светофора. Вдруг батюшка Дмитрий говорит:

— Посмотри за окно, там то, от чего ты отрекся.

Около окна стояли две курящие, перекрашенные дамы «легкого поведения».

В академическом храме было светло — начинались белые ночи. Притомившись, мы с одним монахом присели на лавочку.

— Слушай, — таинственно шептал мне брат, — ты на меня не обижайся. Знаешь, чьи у тебя сандалии? Уже умершего иеродиакона Спиридона. Уж больно меня его нареченная мама просила, вот я тебе с покойника и подарил.

Утром на святителя Николая, перед хиротонией в диакона, помолился следующим образом: «Господи! Правильно ли вступаю своими грешными силами за Божье дело? Укажи мне Свою волю», — открыл Евангелие. Взгляд упал на первые попавшиеся слова: «Дух Святой найдет на тебя, и сила Вышнего осенит тебя».