Хорошо запомнилась первая Пасха на новом месте служения. Все вне¬богослужебные беседы проводил о новомучениках и исповедниках российских. Им и служил после литургии молебны и панихиды.

Часовня возле храма, в которой мы совершали свое моление, несколько лет подряд когда-то посещалась вместе с крестными ходами митрополитом Владимиром и митрополитом Вениамином — новомучениками Российской Церкви.

Причащающихся в храме всегда было много. Каждый раз, подходя к Святой Чаше, они громко называли свои имена, которые иногда почему-то были не христианскими.

— Ну и разница какая? Я эту даму крестил, а имя оставил прежнее. Будет жить свято, и имя прославится. А это все монашеские бредни, имена святых давать непременно, — объяснял мне свою неформальную позицию местный священник.

Своеобразное представление о христианском подвижничестве наблюдалось и среди прихожанок. Одна из них, подходя к Святой Чаше, держала в руках табличку со своим именем, хотя и не была немой.

В конце Пасхальной литургии, по обычаю, батюшка освящает яйца, куличи и всякие «мяса».

«Молчальница» подняла вверх к моему лицу большущий кусок сала на корке хлеба, взглядом показывая, что надо бы окропить это святой водой. После важного действа окропления она резко развернулась, и шмат сала эффектно перевернулся в воздухе и шлепнулся на пол.

— Аи-я-яй! — воскликнула «молчальница» от удивления. — Какое искушение! Батюшка! Бес попутал.

— Да не бес отверз тебе уста, а самочинные подвиги, — подсказал я «подвижнице», помогая ей поднять с пола кусок сала.

После Пасхальной литургии почему-то было очень тихо в душе и грустно, не давала покоя мысль: что с Костей, куда попал, каково ему в том другом, неведомом для земных мире? Неожиданно увидел его во сне сидящим на ярко-зеленой лужайке, в знакомом клетчатом пиджаке.

— Костя! Как тебе здесь? — спросил улыбающегося друга.

— Знаешь, авва, мне так хорошо. Эту радость теперь у меня никто не отнимет никогда! — ответил совершенно сияющий Константин Павлович.