— Вот, говорят, ты всех здесь нас выгнать xoшь? — резко задал свой вопрос старший сотрудник спецшколы, работавший в ней плотником еще с послевоенных времен.

Окружающие офицеры с любопытством наблюдали за развивающимся поединком.

— Вы ведь плотник? Могли бы для возрождения монастыря иконостас деревянный смастерить. Мы бы Вас отблагодарили, — попросил я его в свою очередь.

— Видал! Поп халтурку предлагает. А между прочим, Церковь отделена от государства! — эффектно жестикулируя, парировал плотник. Офицеры дружно засмеялись.

— Да! Осталось только вас выселить из монастыря. Что-то вы без зданий монастырских никак не можете прожить. Отделяйтесь поскорей и этот закон свой выполните, — ответил я.

— Все равно ничего Вы здесь не получите, наши «органы» сильнее вас. Сорок лет при мне ничего не было, и после ничего не будет. Ничего у вас не получится, — парировал опять плотник.

— У нас — то ничего не получится. У Бога все получится. Лет десять назад Вам бы сказали, что здесь будет свободно ходить священник, так Вы ни за что бы не поверили. А это уже свершилось.

Службы идут, верующие молятся, священник перед Вами стоит. Если это чудо стало возможно, то почему не предположить, что и другое чудо возможно. Не зря же Господь нас сюда, в наш дом, привел? — спросил я плотника.

— Не верю. Ничего у Вас не выйдет, — твердил с жаром в голосе плотник.

В храм после службы зашел полковник с черными усами и внимательно стал наблюдать, как наши художники с любовью рисовали образ Иисуса Христа в алтарной части.

— Рисуйте, рисуйте. Это хорошо. Вот мы, коммунисты, опять придем к власти и снова все по-своему сделаем. Если захотим — разрушим, снесем. Что тогда скажете? — с видимым превосходством излагал свою позицию полковник.

— Знаете, это уже было. В двадцатых годах. Рушили красивые Церкви, убивали священников. Пришли как-то к одному оптинскому священнику верующие и спросили:

— Батюшка! Чего ожидать-то еще? В колхозы гонят. Чего коммунисты строят? А он им и говорит: «Если клопов в коробочку всех затолкать, то коробочка со временем откроется, и все клопы разбегутся. А христиане не клопы, а муравьи. Их разгонят, они в другом месте соберутся и будут строить, потому что не насилием объединены, а любовью друг к другу и к Богу, Источнику всякой любви. Так что ответы история дала, надо их только выполнять. Вам разрушать, а нам возрождать. И не только камни, а главным образом — людей, мы же не филиал охраны памятников архитектуры, а верующие в Бога люди.

— А что в этой вере в Бога-то хорошего? Бейся головой об пол, а толку-то? — с ухмылкой спросил офицер.

— Вот Вы, когда сегодня уходили на работу, верили, что вернетесь домой?

— Верил, — ответил он.

— Когда любили свою невесту и женились, верили, что у Вас будет радость в доме, дети будут? — задавал я еще вопросы.

— Верил и верю, — ответил офицер.

— Рискуете на опасной работе, заботитесь о жене и сыне. И все с верой, что достигнете взаимной любви?

— Ну да, а как же еще? — ответил, улыбаясь, полковник.

— А теперь скажите. Вам приятно будет, если сын спасибо скажет за любовную заботу, за все Ваши труды тяжкие?

— Ну, конечно. Ради чего же все труды? Чтобы радость в доме была, — ответил офицер.

— А    Вам радостно будет, если вместо этого за все усилия Ваши сын плюнет Вам в лицо, — спрашивал я вновь.

— Чего же тут хорошего. Горько будет, тяжело, — ответил он.

— Вот и Богу тяжело с нами со всеми. Он жизнь нам дал, радость общения, заботится о нас, а мы, вместо благодарности, не верим в Него.

Вам, мне кажется, надо выяснить разницу между вашей верой, которая у Вас есть, и верой религиозной, тогда конфликта в этом вопросе не будет, — предложил я свои услуги.

— И в чем же эта разница? — более заинтересованно спросил полковник.

— Религиозная вера отвечает на главные и важные вопросы. От Кого все Блага исходят, Кем держится Вселенная, Космос. В чем смысл жизни, в чем смысл страданий, есть ли жизнь за гробом? — вот в чем главные вопросы религии.

— И в чем же моя-то разница в вере по сравнению с этой религиозной верой? — спросил полковник.

— Разница в том, что религиозный человек ищет усиления этой его веры и любви к персональному Источнику всякой любви — к Богу. Через просьбу к Нему, или, как принято говорить, молитву.

Усиление чувства любви к людям — показатель правильности духовной религиозной культуры. Таким ярчайшим примером великой любви к человеку была жизнь Иисуса Христа.

— Что-то понятно, а что-то не совсем. Религиозная вера — это как подзарядка аккумулятора, в котором иссякает своя собственная энергия, или любовь, так что ли? — заулыбался офицер.

— Слабая аналогия есть, но надо еще персональные отношения выяснить, «технику безопасности», или заповеди Божии, Вам изучить, тогда и движение в Вечную Перспективу начнется, или Великая Любовь в земной жизни будет усиливаться у Вас к Вашим домашним, — тоже улыбаясь, соглашался с офицером.

— Ага! Религиозная вера — это способ усиления личной любви к людям. Я правильно понял?

— В правильном направлении, можно так сказать, — ответил я.

— Все равно Вы неверно свою идеологическую работу строите. Лозунгов и плакатов с разъяснениями в Церкви у Вас нет. Я здесь столько лет работаю идеологом, первое дело — плакаты, потом разъяснительная работа с людьми. Так?! — спросил офицер.

— Так-то оно так, только вера — это же не идеология, а внутренняя жизнь души. Вы же про любовь свою к жене и сыну в своем доме лозунгов не вешаете. Это даже было бы смешно писать: «Мама и папа – едины», как раньше писали: «Народ и партия — едины!»

— Это семейное, а здесь другое, общественное. Лозунги не помешают. Народу больше будет ходить, доход у вас будет больше, и быстрее храм разрисуете. Росписи ваши, я понимаю, тоже вид агитации. Раньше там у нас Ленин висел, теперь — Христос. Общественное сознание все равно нуждается в агитации, хоть картинки, хоть плакаты или иконы рисуй, — убеждал энергично офицер.

— Отчасти согласен с Вами. Пособия для зрения и мысли нужны, — примиряющим тоном успокаивал я взволнованного идеолога.

С тех пор офицер при встрече всегда понимающе кивал, в знак приветствия, в мою сторону.