Что ж, пусть будет так, говорит он, я согласен; он свидетельствует о том, что все были грешниками. Он действительно говорит, какими они были, а не о том, что они не могли бы быть чем-то другим. А потому, добавляет он, если бы тогда можно было доказать, что все они грешники, это никоим образом не повлияло бы на нашу собственную определенную позицию, настаивая не столько на том, кто такие люди, сколько на том, кем они могут быть. На этот раз он прав, допустив, что ни один из живущих людей не оправдан в глазах Бога. Он утверждает, однако, что вопрос не в этом, а в том, что суть заключается в возможности того, что человек не будет грешить, — по этому вопросу нам нет необходимости выступать против него; ибо, по правде, я не очень забочусь о том, чтобы выразить определенное мнение по вопросу, были ли в нынешней жизни когда-либо, или сейчас есть, или когда-либо могут быть какие-либо люди, которые имели, или имеют, или должны иметь любовь Божью настолько совершенно, чтобы допустить никаких дополнений к нему (ибо ничто, кроме этого, не составляет наиболее истинную, полную и совершенную праведность). Ибо мне не следует слишком резко оспаривать, когда, или где, или в ком совершается то, что, как я исповедую и утверждаю, может быть совершено по воле человека с помощью благодати Бога. И я действительно не спорю о реальной возможности, поскольку оспариваемая возможность продвигается с реализацией в святых, их человеческая воля исцеляется и получает помощь; в то время как любовь Бога, настолько полно, насколько наша исцеленная и очищенная природа может ее воспринять, изливается в наши сердца Святым Духом, Который дан нам (Рим. 5: 5). Следовательно, продвижение Божьего дела лучше (и именно к его продвижению наш автор заявляет, что прилагает свою горячую защиту природы), когда Он признан нашим Спасителем не меньше, чем нашим Создателем, чем когда Его помощь нам как Спасителю ослаблена и сведена на нет защитой творения, как если бы оно было здоровым и его возможности были полными.