1. Наше время и наше мироощущение по преимуществу отличаются историзмом и процессуализмом.

a) Старые привычки материализма и рационализма со своим основным отличием — категорией вещности·,

b) Категория вещности в философии, психологии и истории. Интеллектуализм и волюнтаризм.

2. Волюнтаристические воззрения, долженствующие лечь в основу мифологии и религии.

a) Учение Бергсона о творческой эволюции,

b) Учение Вундта о творческой психической причинности,

c) Учение Джемса о потоке сознания.

3. Учение Джемса о потоке сознания.

1. Основной факт психологии: «состояния сознания сменяют в нем (мире) одно другое» (Джемс. Психология, русск. пер. Лапшина. СПб., 1911,125).

2. Четыре свойства сознания.

а) Каждое «состояние сознания» стремится быть частью личного сознания.

1. «Элементарным психическим фактом служит не «мысль вообще», не «эта или та мысль», но «моя мысль», вообще мысль, принадлежащая кому‑нибудь».

2. «Ни одновременность, ни близость по пространству, ни качественное сходство содержания не могут слить воедино мыслей, которые разъединены между собой барьером личности. Разрыв между такими мыслями представляет одну из самых абсолютных граней в природе» (126).

b) «В границах личного сознания его состояния изменяются».

1. «Божествен воспринимаемый нами объект, а не наши ощущения» (127).

2. «Чувствительность наша изменяется в зависимости от того, бодрствуем мы или нас клонит ко сну, сыты мы или голодны, утомлены или чувствуем себя бодро; она бывает различна днем и ночью, зимою и летом, в детстве, в зрелом возрасте и в старости».

3. «Неизменно существующая идея, появляющаяся от времени до времени перед светом нашего сознания, есть фантастическая фикция» (130).

с) «В каждом личном сознании процесс мышления заметным образом непрерывен» (130).

1. «Положение: сознание непрерывно» заключает в себе две мысли:

a) «Мы сознаем душевные состояния, предшествующие временному пробелу, и следующие за ним — как части одной и той же личности».

Сплошность личности.

Единство в «я» настоящего, прошедшего и будущего. «Сознание всегда является для себя чем‑то цельным, не раздробленным на части. Такие выражения, как «цепь» или «ряд» психических явлений, не дают нам представления о сознании, какое мы получаем от него непосредственно: в нем нет связок, оно течет непрерывно. Всего естественнее к нему применить метафору «река» или «поток».

b) «Перемены в качественном содержании сознания никогда не совершаются резко». Пример со «взрывом»: «слыша шум от взрыва, мы слышим не просто грохот, а грохот, внезапно нарушающий молчание и контрастирующий с ним».

1. Различная быстрота течения сознания. «Устойчивые» и «изменчивые» состояния сознания. Трудности наблюдения «изменчивых» состояний.

2. «Объект сознания всегда связан с психическими обертонами».

Три человека один за другим крикнули: «Ждите!», «Слушайте!», «Смотрите!» «Наше сознание в данном случае подвергается трем совершенно различным состояниям ожидания, хотя ни в одном из трех случаев перед ним не находится никакого определенного объекта».

Другой пример, припоминание забытого имени; первый проблеск понимания чего‑нибудь (напр., смысла фразы); имение намерения сказать что‑нибудь; правильная выразительная интонация при чтении в первый раз.

«Всякий определенный образ в нашем сознании погружен в массу свободной, текущей вокруг него «воды’’ и замирает в ней».

3. «Между мыслями всегда существует какое‑нибудь рациональное отношение».

a) «Во всех наших произвольных процессах мысли всегда есть известная тема или идея, около которой вращаются все остальные детали мысли (в виде «психических обертонов»)».

b) Примеры: установка сознания при чтении на иностранном языке; незаметность бессмысленности при правильной конструкции слов.

d) «Сознание всегда бывает более заинтересовано в одной стороне объекта мысли, чем в другой, производя во все время процесса мышления известный выбор между его элементами, отвергая один из них и предпочитая другие».

Примеры: явления избирающего внимания и обдумывания.

«Пятна, рассеянные по поверхности, при восприятии мысленно объединяются нами в ряды и группы. Линии объединяются в фигуры. Всеобщность различений «здесь» и «там», «это» и «то», «теперь» и «тогда» является результатом того факта, что мы направляем внимание то на одни, то на другие части пространства и времени».

Самые внешние чувства наши суть «органы подбора».

Между ощущениями рассудок вновь производит выбор (прямоугольность стола, истинный звук пушки и цвет кирпича; четыре американца путешествуют по Европе; искусство; статистика и практика; театры и рестораны; ничего, кроме названий).

4. Интеллектуализм и волюнтаризм в изучении мифа.

1. Интеллектуализм = анимизм и натурализм, ибо оба они говорят о толковании мифа у первобытного человека, т. е. о представлении, а не о воле и эмоциях.

2. Он стремится выводить миф из какого‑нибудь одного принципа, чем тоже нарушает живую психологичность явления.

3. «Существенными пружинами мифологического мышления» «являются не представления, но аффекты, сопровождающие повсюду представления и вторгающиеся, как могущественнейшие возбудители фантазии, в образование представлений» (Вундт. Миф и религия, рус. пер., 40 стр.).

а) «Аффекты страха и надежды, желания и страсти, любви и ненависти представляют повсюду распространенные источники мифа» (40).

b) «Разумеется, они всегда связаны с представлениями. Но только они одни вдыхают в эти представления жизнь. Благодаря этому они вторгаются в сферу жизни с не меньшей силой, чем коренящиеся в чувственных потребностях человека инстинкты, с которыми они теснейшим образом связаны» (40).

c) «Поэтому именно мифологические аффекты, а не мифологические представления в более узком смысле слова, с одной стороны, переходят в живые выразительные движения (Ausdruksbewegungen), а с другой — отражаются в многообразных чувствах и настроениях, придающих характеру народов, как и индивидов, его постоянный отпечаток» (ibid.).

d) «Из всех этих субъективных переживаний, идущих градацией от чувствования до волевого процесса, только у находящегося посредине ее и образованного из нарастающих чувствований аффекта имеется координированное с ним выразительное движение как физический дополнительный член, верно передающий и направление, и силу аффекта».

e) «Это выразительное движение дифференцируется затем на чародейское и культовое действие, с одной стороны, и на творческую деятельность в сфере искусства — с другой. Здесь в то же время коренится причина тесной связи между искусством и мифом, особенно на первых порах, когда миф так же влияет на искусство, как и искусство — на миф».

f) Поэтому не толкование причинности есть источник мифотворчества, но стремление удовлетворить аффекту.

g) 1) Ни один аффект не может быть длительным по своей силе; 2) потребности жизни (техника и философия) пропитывают миф интеллектуальными мотивами; 3) «Благодаря этому аффект в конце концов умеряется в большинстве этих дальнейших образований до степени более спокойного настроения.

Границы между мифом и поэзией стираются, а мифическое повествование, развиваясь в искусстве в мифологический эпос и драму, становится народной поэзией, отличающейся от искусственной поэзии разве только своей более наивной и неправильной формой».

«В этих мифообразованиях — как они даны нам, начиная от первобытных мифических сказок в многообразном материале сказаний и легенд — аффективный корень мифа бывает под конец похоронен под грудой интеллектуальных, хотя более или менее и фантастических мотивов, составляющих ближайшее содержание повествования» (42).

«Чтобы найти аффективные мотивы мифа, которые всегда имеются и здесь, надо поэтому вскрыть миф. Но это возможно лишь благодаря тому, что привлекаются к рассмотрению обычаи и нравы и продолжающие в них жить формы чародейских и культовых актов, в которых дольше всего сохраняются первоначальные пружины всякого мифотворчества» (42–43).

5. Психические факторы мифообразования.

а) Умственные способности первобытного человека.

1. Переоценка их в этнографической школе Тайлора.

a) Для первобытного человека нет опыта, никаким наглядным фактом его не переубедишь (пример: бесполезный обряд при муссоне на островах Никобар: ожерелье из зубов крокодила и морских рыб спасает, по мнению туземцев, от всех водных опасностей).

b) Причина — только в порядке следования друг за другом фактов. Post hoc ergo propter hoc[287]—основной принцип мышления (падение змеи с дерева к ногам прохожего и весть о смерти сына; путешественник XVII в. Рагар в рассказе североамериканским индейцам делает тень зайца от пальцев; улов рыбы и просьбы индейцев).

c) Априорный и неверный принцип, что развитие миросозерцания идет от более простых форм к более сложным.

Опровергающие примеры: 1) убывающая сложность санскрита, греческого языка и современных европейских языков, 2) различные обозначения руки выше локтя, руки ниже локтя, правой руки и левой руки, 3) вместо «этот», «тот» — у первобытного человека:

а) близкий, b) так близкий, что можно трогать, с) отдаленный, но видимый, d) находящийся вне поля зрения, е) не имеющийся налицо, f) отсутствующий, но лишь случайно ушедший и т. д., 4) У кафров до семи различных видов повелительного наклонения, 5) В одном африканском говоре найдено 33 наречия, соединяемых с глаголом «ходить» для обозначения различных походок человека, 6) Та же сложность не только в языке, но и в миросозерцании: негры западной Африки различают три души: «сра» — душа живого человека; «сриман» — душа, являющаяся продолжением земной жизни человека; «сисат» — душа, только еще ищущая случая облечься в какого‑нибудь человека.

По мнению племени Дакота, у человека 4 души:

1) душа, умирающая вместе с телом; 2) душа или дух, пребывающий всегда около тела; 3) душа, ответственная на том свете за все земные дела человека; 4) душа, связанная с телом клочком волос, которые родители срезают у младенца и берегут — стоит бросить такой клочок волос в сторону врагов, и он станет блуждающим привидением, приносящим болезнь и смерть. Это — примеры из книги L. Lеvy‑Bruhl. Les fonctions mentales dans les societоs infеrieures. Это же — К. Тиандер. О началах мистического мировоззрения. В V томе «Вопросов теории и психологии творчества» под ред. Б. А. Лезина.

2. Основные способности.

a) Феноменальная память у первобытного человека.

Пробираются без карт и компаса, через туман и ночную тьму — по памяти.

Знание своих и даже иногда чужих песен (сообщение] фон ден Штейнена о центральной Бразилии).

b) Способность и любовь выражаться жестами и понимать жесты.

Общение представителей разных племен.

Иногда большое собрание женщин при полном молчании оживленно беседуют (сообщение] путеш[ественника]Рота).

Тут целый словарь и толстая грамматика.

c) Результаты главенства памяти.

1. Беспомощные классификации и сопоставления. У мексиканских индейцев хлеб, олень и растение хи–кули одно и то же — все три служат пищей, и добывание их сопровождается сходными обрядами. У входа в храм кладут оленя, но за неимением последнего кладут и сноп хлеба или хикули. Перо = птице, т. к. оно тоже летает; с высоты оно тоже все видит. Перо = снежинке, т. к. и то и другое белое. То же = хлопку, а также и хвост оленя = перу, т. к. хвост тоже белый.

В результате получается ряд уравнений: хлеб = хикули — олень = перо.

2. Глагол «есть» отсутствует у большинства первобытных племен, а там, где он имеется, он выражает не тождество, как у нас, а partipation — сосуществование, сопричастность. Отсюда — эти уравнения, где отсутствует всякое различие между частью и целым, качеством и сущностью, предметом и владельцем и т. д.

a) Закон сопричастности в неразличении рисунка и предмета,

b) имени и его носителя (в Африке иногда скрывают имена царей; избегают произносить имена мертвых; вместо леопарда, тигра говорят о кошке, вместо змеи — о ползучей рыбе).

c) Мистика чисел (среди индейцев Сев. Америки, в Китае и др. число 4 является мистическим; перед охотой за бизоном они танцуют заклинательный танец, а именно — в первый день 4 раза, во второй — 8 и в третий — 12 и т. д.).

d) Неумолимая логичность, но с точки зрения новой Европы предвзятая логичность. Она заменяет дикарю опыт.

b) Итак:

1) Феноменальная память и накопление впечатлений вместо их анализа.

2) Закон сопричастности в мышлении вместо закона причинности.

3) Предвзятая и железная логичность вместо проверки на опыте.

Результат этого строения сознания:

1) Мир и все познаваемое не олицетворяется или одушевляется (это — абстракция), но — душевное и личное принимается как факт, и притом единственно возможный. (Здесь мое отличие от всяких рационалистических и абстрагирующих теорий.)

2) Утверждается и принимается всеобщая душевность в целом и в частях, всеобщая процессуальность и отсутствие единого центра мировых сил (это — логика и абстракция). Здесь отличие от монотеизма (нет μόνος и нет υεός[288]).

3) Разлитая душевность по всему миру различается по степени и интенсивности проявления, причем степень силы устанавливается чувством, волей и, главное, аффектом религиозной души.

Здесь отличие от пантеизма, который 1) является теоретической концепцией всебожия, причем 2) аффективно каждая данная вещь мира не обязана быть одушевленной и божественной.

4) Не рационализм, не монотеизм и не пантеизм, а паненотеизм, который есть аффективное ощущение и воспроизведение душевности мира в его целом и частях, процессуально циркулирующий и составляющий с человеческим «я» единое и цельное бытие.

Главные признаки этой первобытной религии паненотеизма, следовательно, таковы:

1) аффект и его удовлетворение вместо представления и его логики,

2) всеобщая душевность или духовная телесность: монизм вместо нашего дуализма духа и материи (утверждаемого или отрицаемого),

3) нераздельное единство «я» и этого душевного мира: «я» — монада того же единого душевного мира.

с) На основе этого паненотеистического сознания воздвигаются следующие основные психические факторы мифообразования.

1. Мифологическая апперцепция.

a) Ее абстрактно полагаемые признаки а. оживляющее отношение к вновь воспринимаемым объектам и b. свойство непосредственной объективности и действительности объекта (свойство мифа менее заметное, но столь же действенное).

b) Ее происхождение — результат самого сознания и лишь известное его усиление.

«Мифологическая фантазия не есть вовсе какая‑то специфическая, обнаруживающаяся когда‑то однажды и затем безвозвратно исчезнувшая душевная сила, — наоборот, она по всему своему существу тождественна с фантазией вообще.

Отличительным моментом ее является лишь то, что при ней проецирование чувств, аффектов и волевых стремлений в объекты усиливается до того, что объекты сами начинают казаться оживленными существами. Вместе с тем, конечно, эта объективация приносит с собою необходимо связанную с перенесением чувств в объект перемену господствующих чувств» (Вундт. Миф и рел[игия], 43–44). Это — т[ак] н[азываемое]. вчувствование.

с) Мифологическая и эстетическая апперцепция.

«В ней (в эстетической апперцепции) сохраняются еще все существенные факторы первой[289], только над проецируемыми в объект аффектами целиком господствует объективное наглядное представление. Это предполагает, с одной стороны, ослабление аффекта, а с другой — расширение области высвобождающих аффект раздражений, которое благоприятствует многообразию эстетических настроений и, в свою очередь, действует на мифологические аффекты» (45).

Различие, следовательно, не в существе, а в степени. Главное же отличие в одном моменте: оживляющая апперцепция падает до степени олицетворяющей.

«Благодаря последней мифологический предмет становится личным существом, не просто отражающим мгновенную или периодически повторяющуюся при одном и том же впечатлении эмоцию, но соединяющим в себе ряд постоянных свойств, подобных тем, которые находит у себя или себе подобных апперцепирующий субъект».

«При этом возвышении оживленного лишь в момент аффективного возбуждения предмета до степени существа, обладающего определенными душевными свойствами, действуют три условия. Во–первых, эта высшая ступень мифологической апперцепции предполагает более определенно выраженный характер мифотворческого сознания.

Затем, в коллективности, в которой совершается процесс мифотворчества, должны обнаружиться многочисленные личные особенности у членов этой коллективности. Наконец, не связанные первоначально и определенные мгновенным впечатлением мифологические образы должны быть наглядно представлены в мифическом повествовании, должны быть наглядно поставлены в отношения к некоторой более постоянной обстановке и к другим аналогично оживленным и одаренным личными свойствами существам» (46).

Так, в этих мифах мы начинаем встречать понятия сильного и слабого, умного и глупого, доброго и злого — переход от оживления к олицетворению. Вершина этой олицетворяющей апперцепции — в сказаниях о героях и богах.

2. Мифологическая ассоциация.

Примеры: дыхание (и последний вздох умирающего) = душа, т. к. дальше тело делается мертвым.

Дыхание = выходящее изо рта облако = движение облаков = летающая птица = плывущий корабль.

Отсюда мифы о птице мертвых, о корабле душ, о связи души с лунными и солнечными явлениями. Ассоциация, таким образом, здесь следствие и непосредственный результат закона сопричастности.

3. Взаимоотношение психических факторов мифообразования.

a) Они — нечто целое, в котором лишь абстрактно можно различить (по главным комплексам):

1. впечатление,

2. ассоциацию,

3. апперцепцию.

b) «По существу понятия эти обозначают всегда один и тот же процесс, рассматриваемый каждый раз с другой стороны: мы называем его впечатлением, когда имеем в виду главным образом ближайшие аффективные действия и слияния, происходящие между самими новыми, вступающими в сознание элементами; ассоциациями, поскольку принимаются в расчет соединения этих элементов с предшествующими переживаниями сознания, отсюда в форме непосредственных ассимиляций, отчасти как более слабые ассоциации воспоминаний; и наконец, апперцепцией, когда мы выдвигаем на первый план соединение всех этих фактов в одну результирующую функцию сознания». [Вундт. Миф и религия. 951 стр.)

IV. Рождение мифа[290]

1. До сих пор мы изучали общую психологию мифообразования в порядке убывающей общности:

a) общая психология;

b) интеллектуализм и волюнтаризм;

c) непосредственные психические факторы мифообразования. Теперь — дальнейшая детализация — рождение самого мифа.

Тут уже не будет чего‑нибудь принципиально нового. Здесь приложение вышеизложенных принципов и их конкретизация.

2. Итак, о начале мифа.

Это начало выше было характеризовано:

1) религиозно — как паненотеизм (а. аффект,

b. всеобщая душевность,

c. нераздельность «я» и «мира»);

2) логически — как результат

a. феноменальной памяти вместо анализа,

b. закона сопричастности вместо причинности,

c. предвзятая и железная логичность вместо опытной проверки; или вообще чистый опыт.

3) психологически — как еще нераздельную мифологическую апперцепцию с ее а. принципом оживления,

b. принципом непосредственной объективной действительности объекта.

Что же это дает для проблемы рождения мифа?

3. Первозданный миф и язык.

a) Язык (как выражение мифа) развился из более простых форм выразительных движений.

b) Здесь он — в массе других выразительных движений (жестов, мимики, пантомимических движений).

c) Здесь он непосредственно связан с обозначаемыми им представлениями.

Однако эта связь не есть первично данное, как думает теория звукоподражания, ибо

а) «самым непосредственным выражением психического процесса является артикуляционное движение, а не звук (этот же последний стоит в связи с таким процессом не непосредственно, но только вследствие близости языкового движения и звука)»;

b) «звуковое движение (Lautbewegung) может найти настолько деятельную поддержку в сопровождающем пантомимическом и мимическом движении, что первоначально во многих случаях звук получит свое значение только с помощью этих сопровождающих жестов»;

d)[291]«поэтому существенным моментом в первоначальном языковом выражении является не самый звук, но звуковой жест (die Lautgebarde), движение органов артикуляции, которое, подобно всем другим жестам, имеет отчасти указательный, отчасти изобразительный характер и которое, сопровождая жестикуляцию рук и других частей тела, присоединяется, в сущности, к совокупному выражению чувств и представлений, только как особенный вид мимических движений.

И лишь потом, как следствие звуковых жестов, является звук речи, который в силу отношений между артикуляционным движением и звукообразованием, конечно, может обладать известным сродством с тем, что он выражает.

Но все‑таки это родство остается довольно далеким.

Поэтому звук речи тем не менее может быть принят а priori за [столь] совершенное выражение своего значения, что даже звуковой жест, ближе стоящий к этому значению, составляет лишь одну часть совокупного мимического и пантомимического выражения.

Этому вполне отвечает та роль, которую еще и теперь в языке диких народов и в языковом развитии ребенка играет жест, представляющий собою вспомогательное средство языка».

e) «Таким образом, звук речи возникает всецело как естественный и неизбежный результат психофизических условий, преобладающих при его образовании. Будучи продуктом имеющихся в данный момент психофизических условий, звуковой жест представляет не механический рефлекс, но именно лишь простейшую психофизическую реакцию в сфере двигательных процессов: инстинктивный или определенный лишь в одном смысле волевой акт. Но т. к. он с самого начала мотивируется не только физически,

Пункт с) пропущен в рукописи.

но и прежде всего психически, то и все примыкающее сюда развитие языка превращается в цепь процессов, в которой отражается духовное развитие самого человека, прежде всего его представлений и понятии».

f) Следовательно, будучи естественным выражением аффектов и эмоций, первозданный язык неизбежно является образным в широком смысле этого слова, как и все «выразительные движения».

g) А значит, рождение языка и есть рождение мифа.

4. Эволюция первозданного языка и мифа.

a) Рожденный в единой психофизической организации человека, язык и миф направляются по путям психики и физической организации, причем эти два пути неизменно влияют друг на друга и идут вместе.

b) Стадии психической эволюции языка и мифа.

1. Вышеизложенный первозданный период — хаос «выразительных движений».

a) Здесь нет еще дифференциации на языковой жест и жест вообще.

b) Проф. АЛ. Погодин («Язык как творчество», т. IV «Вопр[осы] теор[ии] и психо[логии] творчества», стр. 594):

«Человек не только поющий свою речь, но и сопровождающий ее инстинктивными спутниками — эмоциями, мимикой и жестикуляцией: вот тот образ, который рисуется мне как носитель первобытного языка».

c) Там же, стр. 553:

«Таким образом, еще до возникновения речи люди «говорили», т. е. болтали, пели про себя, для себя, бессознательно изливая свои чувства в неартикулированных песнях, в ритмических повторениях одного и того же звукового сочетания, в прищелкиваниях языком, в звукоподражании и т. д.».

2. Ослабление первобытного аффекта и кристаллизация этого хаоса психофизических реакций («выразительных движений»).

а) Язык и миф, равно как и все вообще категории поэтического и прозаического мышления, представляют собою постепенную дифференциацию вышеупомянутого первозданного хаоса, мысли и жизни, дифференциацию хао–космоса души и мира.

Надо различать следующие конститутивные элементы всякого переживания (теория абстракции Эдм. Гуссерля в «Logische Untersuchungen»).

1.Словесное обозначение, которое распадается на

a) физическое явление звука и мышечных движений и

b) психическое явление самого акта обозначивания;

2.психические переживания познающего, которые вызываются этим обозначением;

3.акт «мнения» (Меіnеn) этим обозначением[292]на почве данных психических проживаний какого‑либо «смысла»;

4.этот самый «смысл», непосредственно «мнимый» в познавательном переживании, выражающемся в данном словесном обозначении;

5.«мнимый» через этот «смысл» предмет познания.

Если познавательное переживание по своему содержанию носит при этом созерцательный, интуитивный, не номинальный или чисто–мысленный характер, то к этому присоединяются еще:

6. акт созерцательного осуществления смысла;

7.само осуществление смысла в созерцании (т. е. приведение его к очевидности при помощи какой‑либо действительной или придуманной иллюстрации).

c) Эта теория абстракции воздвигается на основе «сущностного», а не «рефлективного» или «опытного» узрения.

Это — феноменология познавательного переживания, т. е.

1) чистое описание,

2) узрение «сущности»,

3) фиксация конститутивных элементов переживания.

d) Процесс и эволюция языка и мифа заключается в последовательной дифференциации этих конститутивных элементов познавательного переживания, или, что то же, в последовательном их осознании.

В. Харциев в ст. «Элементарные формы поэзии» («Вопр[осы] теор[ии] и псих[ологии] творчества]. I, 353), излагая Потеб–ню, пишет: «Человек создает слово и при помощи его как бы вновь узнает то, что уже было в его сознании, разлагает движение мысли на отдельные акты, суждения, делает их как бы объектами своего сознания, творит миф из хаоса впечатлений, классифицирует, распределяет по общим категориям вещи, качества, действия и т. п.».

е) Первая стадия кристаллизации хаоса «выразительности] движений».

1. В. Харциев, ibid. 352: «Если вычесть из наличного состава мысли все то, что не дано непосредственными чувственными восприятиями, как, напр., привычные для нас понятия о вещи и ее качестве, действии, причине, следствии и т. п., не свойственные животному, то в мысли останутся лишь известные связки впечатлении, объединенные чувственными восприятиями, и кажущиеся более или менее постоянными нерасчлененные комплексы зрительных, слуховых, мускульно–двигательных и т. п. представлений о таких‑то растениях, животных, предметах окружающей обстановки, а затем — масса несвязных впечатлений, настроений, создаваемых внутренними процессами организма, работой внутренних и внешних чувств.

«Таково в общих чертах состояние сознания, таков конкретный факт жизни духа до слова».

2. Первая стадия языка–мысли, образование центров переживаний (своеобразноеуплотнение чистого опыта).

a) Волевой и процессуальный характер сознания по Джемсу.

b) 4–я особенность сознания по Джемсу: явления выбора, силовые линии, «установки», «задачи».

c) Антитеза постоянного и изменчивого в сознании.

Пример Потебни: Зрение в первый раз дерева на голубом поле неба. «…Восприятия впечатлений, производимых на глаз деревом, повторяясь каждый раз без заметных изменений или с небольшими, сливаются друг с другом и при воспоминании воспроизводятся всегда разом или в том же порядке, образуют для мысли постоянную величину, один чувственный образ, а впечатления неба не сольются таким образом и при воспроизведении будут переменною величиной» (Мысль и язык. 1913,114 стр.).

d) Таким образом, здесь 1. слияние однородных восприятий по ассоциации,

2. апперцепция и переработка нового,

3. то и другое, рождая антитезу постоянного и изменчивого из антитезы одновременности и последовательности, рождает, таким образом, в переживаниях известные центры, кристаллизует их в чувственные образы.

Это — первая стадия языка–мифа–мысли.

3. Дальнейшая эволюция языка–мысли на I стадии.

a) В первой стадии (эволюция чувственного образа из хаоса чистого опыта) — дифференциация первой конститутивной группы элементов познавательного переживания, т. е. осознание и отъединение словесного и вообще жестикулирующего обозначения (в его физической и психической природе).

b) Эволюция психики до этого осознания дает

1) в психич[еской] сфере — чувственный образ,

2) в физической сфере — координированные с этими образами «выразительные движения» во всей полноте и разнообразии,

3) таким образом, отпадает вопрос о том, что раньше — мышление или речь.

Вундт («Sprache»[293]): «(Человеческое сознание) так же точно не может быть мыслимо без языка, как язык не может быть мыслим без человеческого сознания. Поэтому оба они (сознание и язык) возникли вместе друг с другом и с помощью друг друга, и вопрос о том, разум или язык был первым, имеет столько же смысла, сколько знаменитый спор о том, яйцо или курица возникли раньше».

4) Эта проблема должна быть заменена проблемой общей эволюции психики, каждая ступень которой характеризуется определенными достижениями и в области так называемого мышления, и в области так называемого языка.

c) Каковы же достижения в области языка на I ступени, если в области мышления здесь — чувственный образ?

1) И здесь централизация физических движений, хотя, как и в психике, еще не полная их дифференциация и изоляция.

2) Именно, здесь a) примитивная социальная группа,

b) совместный труд,

c) различные автоматические движения, часто объединенные ритмом,

d) остающиеся от предыдущего периода хаоса психофизических реакций переживания упражнений в жестах и звуковых жестах, удовольствия от этого упражнения, тенденции создать что‑нибудь новое в этой области (как у ребенка).

3) Среди таких ритмических телодвижений (гребля, рубление, пилка, шлифовка, танцы), по–видимому, наиболее близкое к языку значение имеет рабочая песня с ее ритмом восклицаний.

Примеры из К. Бюхера. Работа и ритм (КBucher. Arbeit u. Rythmus, 1902).

Индейцы Сев. Америки, гребя веслами, поют в такт: ah, yah, ah, yah, ah, ya, ya, ya!

Китайцы заменяют эти выражения следующими: hei‑ho, hei‑hau, hei‑ho, hei‑hau и т. д. до бесконечности.

На о–ве Самоа песню гребцов составляют соло и хор, причем соло поет:

fo‑fa‑l,

а хор подхватывает:

na‑a–gi‑le‑fo‑l.

Здесь же записана другая песня следующего содержания: соло: tu‑te tu‑ma‑i le fou ane! хор: tu‑te‑na‑lo‑fia‑oe.

Матросы–феллахи[294], гребя на нильских судах, поют: ala om‑my Re‑da‑wy и т. д.

Тут бессмысленные слова, тут только некая централизация психофизических процессов в единство мелодии, ритма и звукового жеста.

Иногда же звуковые жесты и мелодия доходят здесь до более близкого определения действия. Так, те же гребцы на Ниле, плывя по течению, знают и другие песни.

Соло: Не!., іі Faium baladae іа rum…

Хор: Не, Не, Не, іі Faium baladae («Эй, Фаюм есть страна, о грек!»).

В русских песнях: «Эй, ухнем, эй, ухнем!» При подъеме тяжестей: «Ой раз! Еще раз! Ой раз! Еще раз!»

4) Итак:

a) усилие при ритмической работе вызывает ритмический же ряд восклицании,

b) этот ряд ассоциируется с чувством от этой работы и с образом ее в сознании;

c) эти чувства и образы, кристаллизуясь или, лучше сказать, эта совокупность слуховых и зрительных образов работы получает те восклицания как свое значение.

5) Общий результат I стадии:

a) Эволюция психики — до образования центров переживания,

b) Эволюция мышления — до степени чувственного образа,

c) Эволюция языка до степени ритмических жестов, становящихся в координацию с чувственным образом,

d) Таким образом, слов еще нет, наименований нет, мышления нет — только некоторая централизация и кристаллизация хаоса чистого опыта.

4. Вторая стадия языка и мышления.

a) На I стадии — только психофизическое явление обозначи–вания предмета отъединено; здесь простое отражение чувства в звуке (такое, напр., как в ребенке, который под влиянием боли невольно издает звук «вава»). По–тебня, ibid., 82.

На II стадии — дифференциация не только психофизического акта обозначивания, но и психического процесса понимания обозначения. Или, по Потебне, сознание образа (ibid., 82):

«Затем — сознание звука; здесь кажется не необходимым, чтоб ребенок заметил, какое именно действие произведет его звук; достаточно ему услышать свой звук вава от другого, чтобы вспомнить сначала свой прежний звук, а потомуже — боль и причинивший ее предмет»[295].

b) На I стадии «выразительные движения» представляли собой простой параллелизм и связанность образа и аффекта.

Потебня, ibid., 85: «Если спросим о словах позднейших формаций, то ответ может быть приблизительно такой: старъ (корень ста, р–ъ суффиксы) значит стар, а не молод, потому что восприятия старых предметов представляли наиболее сходства с восприятиями, служившими содержанием слов от корня ста, стоять.

Если пойдем дальше и спросим, отчего в словах, признанных первичными, известный звук соответствует тому, а не другому значению, отчего корень ста значит стоять, а корни ми, и — итти, а не наоборот, то и ответа нужно будет искать дальше, именно в исследовании патогномических звуков, предшествующих слову. Потому звук «ста» издан человеком при виде стоящего предмета, или, что на то же выйдет, при желании, чтобы предмет остановился, что[бы] чувство, волновавшее душу, могло сообщить органам только то, а не другое движение.

Далее спрашивать не будем: чтобы сказать, почему такое‑то состояние души требует для своего обнаружения одного этого из всех движений, возможных для организма, нужно знать, какой вид имеют движения в самой душе и как вяжутся они между собою.

Кому употребляемые о душе выражения, заимствованные от движений внешнего мира, кажутся метафорами, годными только за неимением других, кто утверждает, что нет сходства между механическими движениями, положим, зрительных нервов и ощущением зрения и — сопровождающим его удовольствием, — для того такая задача неразрешима».

Во II стадии к простому соответствию чувства и звука присоединяется сознание звука, чем и достигается:

1) ясная дифференциация одного звука от другого,

2) усиление и закрепление связи чувственного образа и предмета,

3) рождение первого слова как известной направленности сознания на ту или другую точку мира, зафиксированной в определенном звуке или их комплексе.

с) Свойства первозданного слова.

1. Оно не обозначало ни предмет, ни действие, ни глагол, ни имя существительное.

Потебня, ibid., 121: «Образование глагола, имени и пр. есть уже такое разложение и видоизменение чувственного образа, которое предполагает другие, более простые явления, следующие за созданием слова. Так, напр., части речи возможны только в предложении, в сочетании слов, которого не предполагаем в начале языка; существование прилагательного и глагола возможно только после того, как сознание отделит от более–менее случайных атрибутов то неизменное зерно вещи, ту сущность, субстанцию, то нечто, которое человек думает видеть за сочетанием признаков и которое не дается этим сочетанием».

2. Первозданное слово, т. к. совокупность представлений, связанных с чувством, была первым значением тех звуковых сочетаний, которые должны были удовлетворить это чувство, было не глагол, не имя, но — своего рода целое предложение.

a) Его нельзя смешивать с позднейшим дифференцированным предложением, предполагающим анализ и разложение чувственного образа;

b) Это — аналогично с отрывистыми словами детского языка и взрослых, когда они чем‑нибудь поражены.

Потебня, ibid., 118: «Дитя сначала говорит только отрывистыми словами, и каждое из этих слов, близких к междометиям, указывает на совершившийся в нем процесс апперцепции, на то, что оно или признает новое восприятие заодно с прежним, узнает знакомый предмет (ляля! мама!), или сознает в слове образ желаемого предмета (папа, т. е. хлеба).

И взрослые говорят отдельными словами, когда поражены новыми впечатлениями, вообще когда руководятся чувством и не способны к более продолжительному самонаблюдению, какое предполагается связною речью.

Отсюда можно заключить, что для первобытного человека весь язык состоял из предложений с выраженным в слове одним только сказуемым».

c) Первозданное слово является знаком прежде всего признака предмета.

Штейнталь (цитата из Потебни, 120): «Признак есть атрибут, посредством коего инстинктивное самосознание понимает (erfasst) чувственный образ, как единицу, и представляет себе этот образ. Как ум наш не постигает предмета в его сущности, так и язык не имеет собственных, первоначальных существительных, и как сочетание признаков принимается нами за самый предмет, так и в языке есть только название признаков».

Река — текущая (кор[ень] рик), скр. риг — течь, малорос. ринуть, нем. rinen.

берег–1) охраняющий, берегущий, серб. Bpujer (холм), нем.

Berg (по Гримму, от bегдеп — скрывать, рус. беречь);

2) крутой, обрывистый греч. φράγνυμι ломать корова — крава — в зенде згѵа (рогатый) греч. κεραός (κεραθός) — У Гомера постоянный] эпитет Оленя. лат. cervus

След[овательно], корова = рогатая.

Так как каждое новое впечатление определяется старым (по апперцепции и ассоциации), то человек, впервые употребивший слово «корова», переживал следующие процессы мысли:

«То, что я вижу, сходно по признаку рога с тем, что я знал прежде».

[греч.] Χειρ (рука); ευχερής = такой, которого удобно взять; удобный, легкий.

Санскр. Vbhar (брать), б[олее] позднее har (harati он берет)

След., ξείρ — рука как берущая.

roka: литовск. rinkti (осн. ф. гарк) = собирать.

Пе́рсть: санскр. рг$ — (прикасаться).

Трава: ц. слав. тру–ти — есть, след, трава = снедь.

(ср. βοτάνη при βόσκω лат. vescor).

Штейнталь, ibid., 121:

«Деятельность (ср. трава = снедь)[296]рассматривается совершенно как субстанция; не сама она по себе, а впечатление, производимое ею на душу, отражается в звуке.

И деятельность имеет много признаков, из коих один замещает все остальные и получает потом значение самой деятельности. Таким образом, первые слова — названия признаков, и, стало быть, если захотим употребить грамматический термин, наречия».

ibid.: «Нельзя, например, видеть движения, покоя, белизны самих по себе, потому что они представляются только в предметах, в птице, которая летит или сидит, в белом камне и пр.; точно так же нельзя видеть и предмета без известных признаков».

d) Еще примеры первоначального значения слов. понятие — понять, по–ять, вз–ять, схватить.

мысль, промыслить, промышлять (добывать, ловить), мало[росс]. мысливец — охотник; сев. — великор[осс]. промышленник тоже охотник (по преимуществу). печаль — печь, печаль жгучая.

тоска — нечто давящее, щемящее, в родстве с тоска, стиснуть, тесный.

слово — слава, слыть, слух, слышать и слушать. закон — то, что лежит за коном (ряд в игре в бабки), за пределом, чертой, началом, исконный, начальный. затхлый — задорный, дохнуть, задохнуть. ни зги — ни стежки (дорожка, тропинка, стегя, ц. — сл. стезя).

e) Психологическая сущность первозданного слова.

1. Средство сознания единства образа (подобия) и всего сознания (Погодин).

Потебня, ibid., 116:

«Слово с самого своего рождения есть для говорящего средство понимать себя, апперципировать свои восприятия. Внутренняя форма, кроме фактического единства образа, дает еще знание этого единства; она есть не образ предмета, а образ образа, т. е. представление».

«Сознание единства признаков, данных в комплексе. Из безразличного большого количества признаков (трава растет, трава вянет, трава зелена) я выделил один и сделал его центром, около которого группируются другие» (Харциев. Психология поэтического и прозаического мышления. Вопросы, II, 2 вып., 118 стр.).

2. Первозданное слово есть уже суждение, т. е. расчленение и связь признаков.

Потебня, 117: «Представление есть известное содержание нашей мысли, но оно имеет значение не само по себе, а только как форма, в какой чувственный образ входит в сознание; оно — только указание на этот образ, и вне связи с ним, т. е. вне суждения, не имеет смысла. Но представление возможно только в слове, а потому слово, независимо от своего сочетания с другими, взятое отдельно в живой речи, есть выражение суждения, двучленная величина, состоящая из образа и его представления».

«Ветер!» = это (чувственное восприятие ветра) есть то (т. е. тот прежний чувственный образ), что мне представляется веющим (представление прежнего чувственного образа).

«То, что я представляю себе поедаемым (=трава), я в то же время представляю зеленым».

3. Слово есть средство сознания общности образа.

Потебня, 124: «Новые апперципируемые восприятия будут переменчивыми субъектами, коих предикат остается настолько неизменным, что постоянно выражается одним и тем же словом. Ребенок рано или поздно заметит, что среди волнения входящих в его сознание восприятий, из коих каждая группа или лишена известных стихий, находящихся в другой, или имеет в себе такие, каких не заключает в себе другая, остается неподвижным только звук и соединенное с ним представление, и что, между тем, слово относится одинаково ко всем однородным восприятиям. Таким образом, полагается начало созданию категории субстанции, вещи самой по себе, и делается шаг к познанию истины.

Действительное, знание человека есть только знание сущности; разнообразные признаки а, b, с, d, замечаемые в предмете, не составляют самого предмета А, ни взятые порознь (потому что, очевидно, цвет шерсти собаки и пр. не есть еще собака), ни в своей совокупности, во–первых, потому что эта совокупность есть сумма, множественность, а предмет есть для нас всегда единство·, во–вторых, потому что А как предмет должно для нас заключать в себе не только сумму известных нам признаков а + b + с, но и возможность неизвестных х + у<…>, должно быть чем‑то отличным от своих признаков, и между тем объединяющим их и условливающим их существование. В слове, как представлении единства и общности образа как замены случайных и изменчивых сочетаний, составляющих образ, постоянным представлением (которое, припомним, в первобытном слове не есть ни действие, ни качество), человек впервые приходит к сознанию бытия темного зерна предмета, к знанию действительного предмета».

4. Еще сравнительно все‑таки малая годность такого слова для мысли в настоящем смысле.

Потебня, [ibid.], 125–126: «Цюця!» значит: вновь входящий в мое сознание образ есть для меня та сущность, которую я таким‑то образом (посредством такой‑то внутренней формы) представляю в слове «цюця»: предмет сам по себе еще не отделен здесь от своих свойств и действий, потому что эти последние заключаются и в новом восприятии, и в апперципирующем его образе.

Не то уже в сложном речении первобытного языка, соответствующем нашему «собака лает»; здесь не только в слове сознана сущность собаки, но и явственно выделен один из признаков, темною массою облегающих эту сущность».

5. Указанные психологические свойства первобытного слова (единство образа, сознание общности образа, характер недифференцированного суждения) образуют вместе то, что слово становится средством апперцепции или сравнения.

a) Первая стадия этого слова — слово–предложение–восклицание–суждение. Цюця! Мама!

b) Вторая стадия дифференциации этого сложного слова — разложение чувственного образа, совершаемое прежде всего

а. представлением, т. е. образом образа, сознанием образа (сознанием звука), а потом

β. появлением предложения из двух слов, которые, в свою очередь, есть результат

Υ. превращения субъекта в предикат, т. е. превращения слова из обозначения всей совокупности признаков посредством одного — в обозначение одного только признака.

конь — ворон (конь — вороной), солнце — колесо, вода (= текущее, ср. лат. Udus мокрый, влажный, [греч.] ύδωρ и наша река Уда). Положим, мы поражены прозрачностью, и у нас первозданное слово = суждение — (это) вода!

Но если мы обратим внимание на этот признак («сознаем образ и звук»), то в сознании будет другой образ, который в звуках отразится как «светла». Тогда: «вода светла» значит: «представляемое мною в слове вода действует на меня так или есть для меня то, что и представляемое мною в слове свет (ла)».

«Трава — зелена» = «то, что я представляю снедью, значит для меня то, что я представляю светлым».

А затем «трава… растет, вянет, сохнет…» и т. д.

«Здесь, следовательно, происходит расчленение чувственного образа травы на отдельные его признаки и восприятие или чувственный образ через то обращается в понятие. Разница между чувственным образом и понятием та, что чувственный образ есть нерасчлененный комплекс почти одновременно данных признаков: я смотрю на траву, и все, что я в этом случае знаю о ней, составляет просто один момент моего душевного состояния. По крайней мере если и произошло во мне объединение связки впечатлений (трава), обобщение чувственного образа травы, слияние его частей, то без моего ведома, бессознательно. Иное дело, когда я этот чувственный образ, эту объединенную чувствами связку впечатлений превращаю в понятие: одновременность известного количества признаков превращается в последовательность, ибо психологически понятие есть всегда процесс, длинный ряд. Если мы рассматриваем понятие как комплекс единовременных признаков, то это не что иное, как выдумка» (Харциев [ibid.], Вопр. II, 2, стр.118–119).

с) Третья стадия дифференциации первозданного словапредложения–1. аналитическое познание образа, или, что то же, появление понятия.

Потебня, 130: «Всякое суждение есть акт апперцепции, толкования, познания, такчто совокупность суждений, на которые разложился чувственный образ, можем назвать аналитическим познанием образа. Такая совокупность есть понятие».

Конь!

Конь — ворон,

Конь — вороной.

2. Это вызывается забвением чувственного образа, первоначально выражаемого данным словом.

Потебня, 130: «Сказуемое в предложении «трава зелена», рассматриваемое отдельно от подлежащего, есть для нас не цвет известного предмета, а зеленый цвет вообще, потому что мы забыли и внутреннюю форму этого слова, и тот определенный круг признаков (образ), который доводился ею до сознания; точно так и подлежащее трава дает нам возможность без всяких фигур присоединить к нему известное сказуемое, потому что для нас это слово обозначает не «служащее в пищу», а траву вообще, как субстанцию, готовую принять всякий атрибут.

Такое забвение внутренней формы может быть удовлетворительно выведено из многократного повторения процесса соединения слов в двучленные единицы. Чем с большим количеством различных подлежащих соединялось сказуемое зеленый, тем более терялись в массе других признаки образа, первоначально с ним связанного.

Способность забвения и здесь, как при объединении чувственного образа до появления слова, является средством оттенить и выдвинуть вперед известные черты восприятий.

Но оставляемое таким образом в тени не пропадает даром, потому что, с другой стороны, чем больше различных сказуемых перебывало при слове трава, тем на большее количество суждений разложился до того нераздельный образ травы.

Субстанция травы, очищаясь от всего постороннего, вместе с тем обогащается атрибутами».

3. Забвение представления и связанное с ним аналитическое познание образа есть естественный процесс в развитии слова.

а. «Уже при самом возникновении слова между представлением и значением (= совокупностью признаков, заключенных в образе) существует неравенство; другими словами, всегда в значении заключено больше, чем в представлении.

Слово как представление служит только точкою опоры или местом прикрепления разнообразных признаков» (Харциев, [ibid.], II, 2, 122 стр.).

β. ibid. «Жизнь слова с психологической, внутренней стороны состоит в применении его к новым признакам, и каждое такое применение увеличивает его содержание. Вместе с этим растет несоответствие между представлением и значением, наконец несоответствие это достигает такой степени, что признак, заключенный в представлении, в ряду других признаков, составляющих значение, является несущественным, и это есть одна и притом главнейшая из причин забвения представления»,

Υ. ibid.: «В самой сущности слова, в том, чем оно живет, или, выражаясь более научно, в самой его функции заключена необходимость того, что рано или поздно представление, служащее центром значения, забывается».

Virtus — мужество — свойство мужа; таким образом, virtus женщины — вещь немыслимая. Но потом — и к женщине.

Humor — юмор.

Humor — влага (сокам человеческого тела приписывалось влияние на состояние чувств, печальное или веселое).

Laune — прихоть, изменчивое состояние духа, лат. Іипа — относительно изменчивости счастья, так как и луна изменчива, имеет фазы. (Примеры Потта, у Харциева, ibid., 122 стр.).

4. Широкое и глубокое значение слова стремится оторваться от сравнительно ничтожного представления (т. к. основная функция, для которой предназначено слово, — это функция собирания признаков около одного, служащего центром), и потому получается а. расширение значения слова или, если делается крупный шаг вперед,

β. создается новое слово, и в этом случае является новое представление.

5. Таким образом, «если рассматривать слова со стороны их прошедшего, то все значения в языке — переносные, все слова — образные».

6. Язык — экономия мысли.

f. Общепсихологическое значение слова.

1. Слово и ясность мысли (раздельность признаков).

Гумбольдт (у Потебни, 131): «Интеллектуальная деятельность, вполне духовная и внутренняя, проходящая некоторым образом бесследно, в звуке речи становится чем‑то внешним и ощутимым для слуха… Она (эта деятельность) и сама по себе<…>заключает в себе необходимость соединения со звуком: без этого мысль не может достигнуть ясности, представление (т. е. чувственный образ) не может стать понятием».

2. Слово и идея законности, необходимости.

Потебня, 132: «С ясностью мысли, характеризующею понятие, связано другое его свойство, именно то, что только понятие (а вместе с тем и слово как необходимое его условие) вносит идею законности, необходимости, порядков тот мир, которым человек окружает себя и который ему суждено принимать за действительный.

Если уже, говоря о человеческой чувственности, мы видели в ней стремление, объективно оценивая восприятия, искать в них самих внутренней законности, строить из них систему, в которой отношения членов столь же необходимы, как и члены сами по себе, то это было только признанием невозможности иначе отличить эту чувственность от чувственности животных.

На деле упомянутое стремление становится заметным только в слове и развивается в понятии. До сих пор форму влияния предшествующих мыслей на последующие мы одинаково могли называть суждением, апперцепцией, связывала ли эта последняя образы или представления и понятия; но принимая бытие познания, исключительно свойственного человеку, мы тем самым отличали известный род апперцепции от простого отнесения нового восприятия к сложившейся прежде схеме. Здесь только яснее скажем, что собственно человеческая апперцепция, суждение представления и понятия, отличается от животной тем, что рождает мысль о необходимости соединения своих членов. Эта необходимость податлива: пред лицом всякого нового сочетания, уничтожающего прежние, эти последние являются заблуждением; но и то, что признано нами за ошибку, в свое время имело характер необходимости, да и самое понятие о заблуждении возможно только в душе, которой доступна его противоположность».

3. Слово и система мысли.

Потебня, ibid., 134: «Столь же важную роль играет слово и относительно другого свойства мысли, нераздельного с предшествующим, именно относительно стремления всему назначать свое место в системе. Как необходимость достигает своего развития в понятии и науке, исключающей из себя все случайное, так и наклонность систематизировать удовлетворяется наукою, в которую не входит бессвязное».

Лотце у Потебни, стр. 135: «Нам мало восприятия предмета; чтобы иметь право на бытие, этот предмет должен быть частью расчлененной системы, которая имеет значение сама по себе, независимо от нашего знания. Если мы в силах действительно определить место, занимаемое известным явлением в целом природы, то довольствуемся одним именем.

Имя свидетельствует нам, что внимание многих других покоилось уже на встреченном нами предмете; оно ручается нам за то, что общий разум (Intelligenz) по крайней мере пытался уже и этому предмету назначить определенное место в единстве более обширного целого. Если имя не дает ничего нового, никаких частностей предмета, то оно удовлетворяет человеческому стремлению постигать объективное значение вещей, оно представляет незнакомое нам чем‑то небезызвестным общему мышлению человечества, но давно уже постановленным на свое место. Потому‑то произвольно данное нами имя не есть имя; недостаточно назвать вещь как попало; она действительно должна так называться, как мы ее зовем; имя должно быть свидетельством, что вещь принята в мир общепризнанного и познанного и, как прочное определение вещи, должно ненарушимо противостоять личному произволу».

4. Слово и самосознание.

а. Потебня, 108: «Слово, взятое в целом, как совокупность внутренней формы и звука, есть прежде всего средство понимать говорящего, апперципировать содержание его мысли.

Членораздельный звук, издаваемый говорящим, воспринимаясь слушающим, пробуждает в нем воспоминание его собственных таких же звуков, а это воспоминание посредством внутренней формы вызывает в сознании мысль о самом предмете.

Очевидно, что если бы звук говорящего не воспроизвел воспоминания об одном из звуков, бывших уже в сознании слушающего и принадлежащих ему самому, то и понимание было бы невозможно», β. Слово — средство понимать самого себя.

Потебня, 138: «Слово может быть орудием, с одной стороны, разложения, с другой — сгущения мысли единственно потому, что оно есть представление, т. е. не образ, а образ образа. Если образ есть акт сознания, то представление есть познание этого сознания. Т. к. простое сознание есть деятельность не посторонняя для нас, а в нас происходящая, обусловленная нашим существом, то сознание сознания и есть то, что мы называем самосознанием, или полагает ему начало и ближайшим образом сходно с ним», у. Слово и эволюция систем отношения «я» к «не–я».

Потебня, 140 стр.: «Доказывая, что представление есть инстинктивное начало самосознания, не следует, однако, упускать из виду, что содержание самосознания, т. е. разделение всего, что есть и было в сознании, на «я», и «не–я»„ есть нечто постоянно развивающееся и что, конечно, в ребенке, только еще начинающем говорить, не найдем того отделения себя от мира, какое находит в себе развитый человек. Если для ребенка в первое время его жизни все, приносимое ему чувствами, все содержание его души есть еще нерасчлененная масса, то, конечно, самосознания в нем быть не может, но есть уже необходимое условие самосознания, именно — невыразимое чувство непосредственной близости всего находящегося в сознании к сознающему субъекту.

Некоторое понятие об этом чувстве взрослый человек может получить, сравнивая живость ощущений, какими наполняют его текущие мгновенья жизни, с тем большим или меньшим спокойствием, с каким он с высоты настоящего смотрит на свое прошедшее, которое он уже не чувствует своим или — с равнодушным отношением человека ко внешним предметам, не составляющим его личности.

На первых порах для ребенка еще все — свое, еще все — его «я», хотя именно потому, что он не знает еще внутреннего и внешнего, можно сказать и наоборот, что для него вовсе нет своего «я».

По мере того, как известные сочетания восприятий отделяются от этого темного грунта, слагаясь в образы предметов, образуется и самое «я»; состав этого «я» зависит от того, насколько оно выделило из себя и объективировало «не–я» или, наоборот, от того, насколько само выделилось из своего мира: все равно, скажем ли мы так или иначе, потому что исходное состояние сознания есть полное безразличие «я» и «не–я». Ход объективирования предметов может быть иначе назван процессом образования взгляда на мир; он не выдумка досужих голов; разные его степени, заметные в неделимом, повторяет в колоссальных размерах история человечества.

Очевидно, например, когда мир существовал для человечества только как ряд живых, более или менее человекообразных существ, когда в глазах человека светила ходили по небу не в силу управляющих ими механических законов, а руководясь своими соображениями, очевидно, что тогда человек менее выделял себя из мира, что мир его был более субъективен, что тем самым и состав его «я» был другой, чем теперь».

«Язык есть средство не выражать уже готовую мысль, а — создавать ее, что он не отражение сложившегося миросозерцания, а слагающая его деятельность». [Там же. С. 141.]. g) Общее определение слова.

Можно дать несколько определений в вырастающей сложности определения.

1. Самое простое и общее определение:

Слово есть образ образа, осознание образа, или осознание звука как знака предмета, или просто представление.

2. Сложнее (но аналитически это определение содержится в первом):

слово есть переживание «я» и «не–я» в их раздельности и кристаллизации из чистого опыта (из хаоса «выразительных движений»).

3. Еще сложнее (но это и в I и во II определении):

слово есть переживание «я» и «не–я» в их раздельности и кристаллизации из чистого опыта, становящееся центром единства и общности образа и принципом необходимости и системы в мышлении.

h) Общий результат первых двух стадий эволюции языка и мифа и переход к третьей.

1. Эволюция психики — на 1 стадии до образования центров переживания, на II стадии до осознания этих центров переживания, до осознания того факта, что образ отражает действительность.

2. Эволюция мышления на I стадии — до степени чувственного образа, на II стадии — до образа образа или представления с позднейшим разложением образа на суждения и понятия.

3. Эволюция языка на I стадии — до степени ритмических жестов, становящихся в постоянную координацию с чувственным образом, на II стадии до степени фиксированного слова, являющегося

а. словом — предложением — восклицанием,

β. предложением, где предикат приписывается субъекту во всем объеме,

Υ. предложением, где предикат указывает лишь на известный признак субъекта.

3. Третья стадия завершает эволюцию.

1. Эволюция психики характеризуется отделением из чистого опыта следующих трех элементов (по теории Гуссерля) a) акт «мнения» данным обозначением на почве данных психических переживаний какого‑либо «смысла»,

b) этот самый «смысл», непосредственно «мнимый» в познавательном переживании, выражающемся в данном словесном обозначении,

c) «мнимый» через этот «смысл» предмет познания.

2. Эволюция мышления.

Так как здесь не только понимание самого обозначи–вания, но и содержания обозначения, содержания мысли, то здесь и развитие логических категорий вообще, входящих в теперешнее наше мышление.

3. Эволюция языка.

Развитие грамматических категорий и логического предложения.

5. Т. к. тут завершается мифический период в истории языка и мысли, то сделаем резюме.

6. Вся изученная нами история слова и языка (кроме разве первой стадии) есть и история мифа.

a) Граница — осознание последних двух конститутивных элементов переживания а. акт созерцательного осуществления смысла,

β. само осуществление смысла в созерцании (действительная или придуманная иллюстрация).

b) Далее миф прекращает свое существование, а начинается поэзия, т. е. здесь кроме предыдущих осознаний еще и осознание образности как таковой, «созерцательного осуществления смысла», осознание, приводящее к различению реального и переносного, иносказательного смысла.

c) Следовательно, миф есть первобытное слово, или, точнее, миф есть осознание образа (или продуктов его эволюции, суждения и понятия) как картины мира без осознания самой этой образности как таковой (без осознания представленности образа и степени ее конкретизации в сознании, или просто: без осознания способа связанности образа и предмета, степени их близости или разъединенности).

VI. Синкретизм и дифференциация поэтических видов[297]

1. Мы дошли до появления языка в обычном смысле этого слова. Но мы отбросили весь фон, на котором язык появился. Теперь о нем.

2. Язык и миф первоначально — аффекты и потому связаны с психофизической организацией человека.

Когда создаются слова, что делается со всем прочим фоном?

I. 1. Древнейшие хоровые игры без текста.

2. Хоровые игры с зародышами текста.

3. Игры мимические.

4. Обрядовые и культовые хоры.

II. Здесь:

1. Преобладание ритмически–мелодического начала.

2. Служебная роль текста.

3. Преобладание эмоционального элемента в тексте над содержательным.

III. Развитие этого древнейшего синкретизма.

1. Появление запевалы–корифея и уменьшение значения хора.

2. Необходимость умения, выработки, личного дара для запевалы.

3. Импровизация заступает место практике.

4. Появление двух хоров.

5. Поводы к появлению хорической поэзии, связанной с действом: война и охота, моления и пора полового спроса, похороны и поминки, обрядовый акт.

6. Календарный обряд объединяет спросы быта и занятия, надежды. Религиозные игры и пляски.

Ряжение зверями и пр.

7. Виды обряда: похоронные и поминальные, гимнастические игры, маршевые песни, хоровые песни за работой.

8. Переход от календарных обрядов к свободным от приурочения. Свадьба — народная драма, народная мистерия.

IV. Из истории вопроса о происхождении отдельных родов поэзии.

a) Одностороннее обобщение фактов греческого литературного развития.

Эпос, лирика, драма. Гегель.

b) Психологические посылки, навеянные современным пониманием лиризма [чувство в начале всего][298].

c) Историко–этнографическая школа — часто приближалась к понятию синкретизма.

V. 1. Итак, вначале:

песня–речитатив, мимическое действо, припев и диалог.

2. Когда крепнет партия солиста, она может выделяться из рамок обрядового и необрядового хора, вызывая самостоятельное сочувствие.

3. Выделившаяся партия начинает свою жизнь.

a) певцы и их чередование,

b) певцы и аккомпанемент,

c) отдельные песни сшивались (ράπτεσθαι) в целое, в полные ряды песен,

d) объяснение в этой амебейности некоторых черт эпической стилистики (напр., строфичности).

VI[299].