Я кончил говорить о Руссо и теперь перехожу к окончательному обоснованию моего взгляда на ценность науки, а следовательно, и на ценность разума как творца последней. Если наука не имеет того значения, которое приписывает Руссо, то какое же значение ей действительно свойственно? Мое решение этого вопроса, вероятно, выяснилось вам, когда я опровергал учение Руссо о вреде цивилизации. Оно сводится к следующему.

Наука не есть сама цель нашей деятельности. Работая над ее развитием, мы не стремимся познать внешний мир и самих себя в самой их сущности. Я отвергаю значение науки как средства к пониманию абсолютного, а потому не могу признать, что она, только она одна, может удовлетворить человека, что она без всех других факторов нашей культуры может привести нас к благоприятному концу. Ибо за миром материальным существует другой мир — мир духовных ценностей, и вот для него‑то и недостаточно одной науки. Все значение наук заключается в том, что они дают пищу нашему уму, что они являются могущественным двигателем нашего духовного развития. И, принимая во внимание различие между жалким обитателем какой‑нибудь Огненной Земли и просвещенным европейцем, мы можем сказать, что науки имеют громадное для нас значение. Естествоиспытатели хорошо сделали, что изгнали из науки метафизику. Но не все ученые, к сожалению, относятся к этому изгнанию одинаково. Многие из них отказались от метафизики, просто желая исключить из науки все чудесное, желая превратить Вселенную в железный, безразличный механизм. Но не только потому я стою за науку, освобожденную от метафизики. Я уверен, что наука не приведет нас к совершенному познанию внешнего мира, к познанию, в котором самую главную роль играет метафизика, а потому последняя, по–моему, не нужна в науке. Абсолютное познание Вселенной не может совершиться опытным путем. Если мы будем требовать от науки, чтобы она дала нам ясное представление о всем существующем, то на каждом шагу насбудутмучить бесчисленные противоречия.

Возьмите наши научные представления о материи. Чем помогли нам физика и химия своими открытиями в абсолютном познании сущности материи? Делимость до известного предела, делимость до бесконечности, монады Лейбница — вещи или не вяжущиеся со здравым смыслом, или просто непонятные, и они во всяком случае не объяснят нам существа материи. Движение и сила, время и пространство — равным образом тайны, постичь которые наука не в состоянии. А если взять сознание? Здесь окончательно человеческий ум пасует перед невозможностью понять это явление. Какие бы мы ни строили тонкие переходы от неодушевленной материи к одушевленной, мы никогда не в состоянии познать не только человеческого сознания, но и животной души.

Не распространяясь далее, мы прямо можем сказать, что наука не дает ничего для абсолютного познания мира, кроме одних противоречий. Она только тогда имеет значение, если ставит своей задачей не абсолютное познание, а вообще как можно больше послужить духовному развитию человека, и безразлично, будет ли она непосредственно действовать на нашу духовную организацию или будет влиять на нее путем улучшения нашего материального благосостояния. Я не отвергаю того, что приобретенные нами при посредстве науки сведения могут пригодиться для окончательного познания всего существующего. Но благодаря незначительности того, что мы знаем, по сравнению с тем, что нужно нам познать, я могу утверждать, что все наши теперешние познания не имеют существенно важного значения для абсолютного понимания сущности всего, что существует. При таком взгляде на науку исчезает антагонизм, о котором я говорил в начале доклада. Я сам когда‑то требовал от науки полного удовлетворения, сам стремился найти в ней то, чем можно жить, но мои старания были напрасны. Эта‑то неудовлетворенность и привела меня к взгляду, который я только что перед вами изложил. Я мог ошибаться в частностях, мог погрешить в разборе некоторых мыслей Руссо, но мой взгляд на науку едва ли может кем‑нибудь из вас оспариваться. Кто станет утверждать то, что слабый человеческий разум при посредстве науки познаёт сущность явлений, происходящих в природе и внутри нас самих? Руссо ждал от науки очень многого — и он не дождался, он стал ее отрицать; не дождетесь полного удовлетворения от науки и вы, если станете требовать от нее неположенного. Но вы, может быть, скажете, что неудовлетворенность человеческого существа при отрицании возможности достичь наукой абсолютного познания мира станет еще более мучительной, чем в том случае, когда мы, не получая полного удовлетворения от науки, все еще будем стремиться заставить науку нас удовлетворить. Действительно, если смотреть на науку так, как было положено выше, то сразу же ясным становится вся ее непригодность для окончательного познания и внешнего мира, и мира внутреннего. Но тут скептически настроенный к науке человек может воспользоваться одной основной своей способностью, которая, правда, не объяснит ему «мировых загадок», но которая, однако, спасет его от опасного отрицания и столь пагубных по своим последствиям внутренних противоречий. Это именно вера. Все человеческое знание основано на вере, вера же должна вести его и к знанию абсолютного. Наука только совершенствует наши духовные способности, она только средство к познанию Того, Кто нас создал и поселил здесь, на Земле. Вдумайтесь глубже в те вопросы, которые я здесь затронул, и не будьте поверхностны в своих суждениях — вы без сомнения убедитесь, что Руссо был совершенно не прав, отвергая науку. Ее нельзя отрицать, ибо она ведет нас к познанию Творца, познанию Того Существа, которое для нас есть и путь, и истина, и жизнь.