(2 часа в весеннем семестре)

Введение в классическую филологию должно дать обзор как современного состояния этой науки, так и попытку синтетического восприятия античности, как культурно–исторического общества. К этому примыкает и третья проблема, долженствующая стать во главе первых двух, — изучение и освещение тех примитивных стадий в развитии античного, т. е., прежде всего, эллинского духа, которые являются уже по существу, а не только методологически и пропедевтически, введением не в науку об античности, а в самую античность. Эта последняя проблема обыкновенно не играет значительной роли в традиционных курсах введения в классическую филологию. А между тем, именно только разрешение этой, по существу психологической, проблемы способно связать воедино столь различные дисциплины всякой и в т. ч. классической филологии, каковы: история литературы, история философии, история религии, мифология, археология, грамматика и изучение древностей. Систематическому обзору этих дисциплин должно быть предпослано историко–психологическое изучение этих дисциплин в этой форме их материала, когда эти струи общего исторического процесса — философия, религия, литература, язык и пр. — еще не выделились из общего мироощущения эллинов, когда все это впервые появляется на свет и впервые осознается в своей отдельности. Современная философская и психологическая мысль — под влиянием Шопенгауэра, Джемса, Бергсона и Вундта — по существу процессуалистична и исторична. Времена материализма и сенсуализма, трактовавших психологию, а следовательно, и историю, и филологию, как науку о каких‑то изолированных друг от друга вещах, находящихся между собою в чисто механическом и отвлеченно–причинном взаимодействии, прошли или проходят безвозвратно. В истории и филологии мы не знаем ничего устойчивого и изолированного. История есть организм, и ее бытие — рождение, рост и смерть национальных организмов. Нас интересуют не вещи, но процессы; не бытие, но становление; не машины, но организмы. Догматы веры, граненые и высеченные, воспринимаются нами начиная с их зародышевого состояния, и — их граненость и сталь, растворяясь и расчленяясь, уходят во мглу религиозных инстинктов, уже по существу хаотично и в понятиях не ухватываемых. Завершенные и кристаллизованные, предстоящие нам в виде статуи, в виде картины, произведения литературы, — по мере нашего изучения их происхождения и эмбрионального состояния, — теряют все свое оформление и форму и из завершенно–скульптурных и изобразительно–живописных делаются безобразными, музыкальными (ибо музыка — только во времени, а не в пространстве), даже безликими и тоже уходят во мглу зачатий и в тайны рождения.

Так во всем.

И потому: 1) изучениезавершенныхформклассическойлитературы, религии, философии, языка, мифа и искусства не может отвечать духу современной мысли, если оно не предваряется историко–психологическим анализом этих форм и не рассматривает их как живой, единый организм, как живое тело истории, радующееся, страдающее, здоровое, больное, — словом, живое и живущее; 2) «введение в классическую филологию» должно «ввести» в отдельные филологические дисциплины путем историко–генетического их воссоединения в форме первобытной их слитности и эмбрионального единства; 3) показавши происхождение языка, мифа, религии, литературы и пр. из хаоса первоначальных инстинктов и психофизиологических реакций, «введение в классическую филологию» должно указать те пункты, с которыми религия живет как религия, литература, как литература и т. д., выделившись из общего первоначального мироощущения человека, и дать, таким образом, психологическую классификацию дисциплин, входящих в классическую филологию. После всего этого должны быть поставлены 4) краткий обзор современного состояния каждой из этих дисциплин и 5) попытка синтетического восприятия античности, как известного религиозного, литературного и пр., — словом, историко–культурного типа. Только при соблюдении этого минимума можно из «введения» сделать именно введение, а не простое собрание фактов и методов, как это делалось.