Следующее речение Акиндина, при проверке которого оказывается, что он устанавливает закон, противный Христову Евангелию, выступая заодно с Варлаамом и всеми еретиками, будучи безбожным и противостоя святым, и измышляя, будто у Бога есть две сущности, противоположные друг другу.

72. Но, показав это [как бы] между прочим, по своему обыкновению, он еще прилагает: «если же нужно это оставить без осязания и исследования, что, полагаю, будет и лучше, то почему не иное что изречено святыми о божественном преображении, дабы воистину было таинством Божиим тогда происшедшее (γενόμενον), каковым оно и является, и чтобы мы не почитали двух богов и две нетварных божественности, — находящуюся выше и подчиненную, зримую и незримую, — этот политеистический и несомненно эллинский догмат?» Мне вовсе не доставляет удовольствия бороться против этих ничтожных умозаключений, в особенности теперь высказанных, но да приклонимся к сему низкому рассуждению, чтобы, может быть, выпрямить кого–то из увлеченных [им за собой] к таковой низости, отличающейся трудноуловимым безобразием, словно обложенным восстановленной кожей хорошего цвета, [полученной] от имен фальшивого благочестия и [происходящей] от лжи игры слов. Что же ты не говоришь это самому себе и не обращаешь эти упреки к себе, пересказавшему [своими словами] едва не каждую книгу и все перетолковавшему и исказившему, и многообразно извратившему, чтобы выставить призраком и ничтожнейшим из всех призраков показанную на горе божественность? Что же ты не пишешь этого Варлааму, который, — ведь любому желающему возможно посмотреть и на предложенное в его писаниях, поскольку никто больше из теперешних людей об этом свете ничего не говорил, — сам от себя устремляясь клеветать на всякое божественное светоявление, говорит, что «если мы, имея сейчас дело с самым благодатным из всех светоявлений, каковым является то, что на Фаворской горе, докажем, что в нем нет ничего высшего видимых чувственным образом [явлений], то чту нужно думать о других светоявлениях — это мы оставим для имеющих ум»?

73. Итак, что же не к нему и не ради него ты пишешь эти возвышенные предложения и отвращающие предписания, но к нам, вознамерившимся говорить против него в защиту таинственно показанной на Фаворе божественности? Или ты тогда согласишься, что божественные {стр. 142} таинства суть таинства, если никто не будет выступать против бесчестящих и уничижающих их, и разоряющих при помощи долгих писаний? Ведь ты считаешь, что это мы нуждаемся в тщательном исследовании, которое ты высмеиваешь, что мы этого всем известного [человека], худо мыслящего, держащегося порочного мнения, изобличили, а евангельские, апостольские и отеческие писания, следуя божественному и Владычнему повелению,испытали[560], и, сопоставляя их со сделанными им [выводами], показали его перед судящим собором[561], — который он, а не мы инициировали, — воистину хульником. Это ты называешь любопытством, сам теперь защищая его [тезисы]?

74. Итак, поскольку ты это называешь любопытством — когда возвещают собранное из Писания с испытанием истины и посредством неенеправду в высоту глаголющихнизложить и обуздать, то ты нам вводишь иное Евангелие, и иное учение, противоположное учению Христа и Его учеников, которым возвещение вечной жизни служит побуждением киспытанию Писаний[562]инизложению всякаго возношения, взимающагося на разум Божий[563]. Полагаю, что сильную благодарность питают к твоей мудрости по причине этого растолкования все начальники порочных ересей всех веков. Ибо что, если бы и Савеллий, — чтобы нам пропустить тех, кто был до него, — сказал те же самые речения, будто не нужно тщательно исследовать различные явления Божии, как ты теперь говоришь про бывшее на горе [явление], но не про реченное святыми о каждом из них, чтобы они были воистину таинствами, как они и есть [на самом деле], и чтобы мы не чтили трех нетварных богов, низших и высшего (ибо в этом обвиняет он православных, как и ты теперь в двух божественностях); итак, если бы так предложил Савеллий, а мы бы подставили ему готовое слушать ухо, то откуда бы мы могли научиться триипостасности божества? Но ни его, ни тебя не послушает кто–либо имеющий ум. Тотчас ведь вскочит Арий, говоря: «Что более таинственно, чем рождение Сына? Оно должно быть почтено совершеннейшим молчанием, и не должен быть показуем рожденно–нерожденный Бог, состоящий из превосходящего и уступающего, или два [бога], и [так, что]», и называя это «несомненно эллинским догматом», подобно тебе.

75. А Македоний, что — не сказал бы подобное о Духе? Ведь, если ты, говоря таковое, думаешь сказать что–то о богоявлении, при котором Сам Бог Самого Себя явил больше, чем когда бы то ни было, и благодаря которому, как говорит святой Максим, Он «твердо и ясно научил вся{стр. 143}кому виду и таинству богословия», то почему бы не сказали [так и] они, ведя речь о самих ипостасях и божественной природе? Несторий и Евтих — два противоположных друг другу зла и равноценные в том, что касается злобы — как не обрадовались бы твоим таковым словам, коль скоро таинством является и рождение Христа по плоти? Ведь каждый из них скажет нам: «Бросьте изыскивать и исследовать то, что до рождества, что во время рождества, и что после рождества, дабы было воистину таинством рождество Христово, и чтобы вам не стать двубожниками, заключая в двух одного Бога, и двояко о Нем говоря, или говоря о двух различных Сынах Божиих — так или иначе видимом и невидимом». Ибо в этом обвиняет говорящих, что во Христе две природы, несчастный Евтих (о δυοτυχής Εύτυχής), равно как и теперь подвергающийся опасности быть уловленным силком нечестия Акиндин именует двубожниками считающих Бога нетварным и по сущности, и по энергии, при том, что сам почти все и противоположные нечестия собрал в одну, свою собственную, душу, бедняга, хотя нам и не достанет и теперь времени назвать их все.

76. Исключительная же для него догма учение и более всего заслуживающая старания — это безбожие и то, чтобы доводить многих до совершенного неведения Бога. А еще более он себя самого доводит до этого своими словами и сочинениями. Ибо нет, никого нет, кто бы постиг бытие Божие из Его сущности, так как она всецело неприкосновенна для всех сущих, «и для всех примышлений непримыслима, ибо она для всякого созерцательной способности (έξεως) и силы самосверхсущностно (αύθυπερουσίως)[564]сверхвоздвигнута в непроходимых [местах], и способом сверхъестественного превосходства»[565], согласно богоглаголивому Дионисию, будучи некимбезмолвием(άλογία)и безымянностью,и неведением[566]. Итак, поскольку она непостижима и абсолютно непричаствуема для всех сущих, то если мы не познаем Бога как Воссияние божественно просвещаемых и Богоначалие божественным воссиянием обожаемых и не признаем священное и премирное общение [святых] с Ним, — либо на [собственном] опыте, живя по Евангелию, либо с верой исследуя то, что сказали об этом общении святые, — можем ли мы откуда–то еще по истине узнать Бога? — Никак нет.

77. Ибо, если кто скажет, что [мы можем познать Бога] из гармоничности творения, то [происходящим] из нее божественным познани{стр. 144}ем, согласно сказанному, хвалятся и мудрецы века сего, о которых сказал Павел, чтоне позна мир премудростию Бога[567]. Так что опять Варлаам и Акиндинвозвращаются на свою блевотину[568], отом лишь заботясь богопознании, которое не в меньшей степени является незнанием Бога; а от истинного богопознания, [проистекающего] из божественного явления (επιφανείας) и общения, самих себя и послушавших их отводят, многообразно воздвигая на нее хулы. Ведь разве не явно, что и это [является признаком] возводящих хулы на великий тот свет и также на святых, обитающих с нами в [своих] писаниях — учить думать, что если кто будет испытывать это и [написанные] в защиту этого сочинения отцов, то впадет в двубожие, и что то, в чем содержится все сокровище богословия, берущимся основательно рассмотреть это, как заповедали божественные отцы, станет причиной многобожия, тьмы и лжи, для тех, кто взирает, увы, на сам свет истины?

78. Я боюсь за замыслившую (βουλευούση) таковое душу, не сопряглась ли она совершенно тому, кто вечно противится намерениям (βουλαίς) Божиим? Боюсь, слыша говорящего: «Хочет(βούλεται)Бог, чтобы мы, осознав глубину содеянного ради этого, гнозисом привлекли бы к себе сильнейшую благодать, подражанием Преобразившемуся, в нас самих соделывающую это чудное и странное таинство»[569], низводя которое до уровня тварного, противоречащий нам не смог скрыться, [как это явствует] и из только что приведенного. Ведь поскольку тем, кто с помощью священных Писаний показывают этот свет нетварным, он противопоставляет самого себя и кроме того настаивает, что они впадают во множество нелепостей, очевидно, что сам он ставит этот свет в один ряд с творениями, а также никак не менее [он показывает это] тем, что убеждает «не исследовать сказанное святыми по поводу оного света, чтобы нам не защищать двух богов и две нетварные божественности, превосходящую и уступающую, видимую и невидимую». Ибо он называет нечестивым не то, чтобы [вообще] почитать две божественности, но две нетварные божественности; и не то, чтобы [называть их] превосходящей и уступающей. Ведь если другая [божественность] тварна, то она по необходимости будет обладать и инаковостью, и подчиненностью, не только по причинности, но и по сущности. Так что он не вообще говорит, что почитать две [божественности] нечестиво, но [считает нечестием] то, чтобы вместе с той природой считать нетварным и тот свет, и против этого он разжигает непримиримую войну. Все же другое делая пугалом, он приспосабливает простейших людей. Иное же он присовокупляет, пугая простецов.

{стр. 145}

79. Ибо тогда как все богоглаголивые [отцы] считали тот свет безначальным и присносущным, как мы многократно и пространно показывали, а также, поскольку он есть обожение, называли его божественностью, видимой неизреченно только одними удостоившимися, а для некоторых из них и умопостигаемой, так как не только в телесных очах, но и в очах души удостоенных [этого] непостижимо [для ума] случается божественное оное воссияние, сей [Акиндин] убеждает не исследовать тщательно писаниях святых об этом [воссиянии], чтобы мы не считали нетварным это воссияние вместе с подающей его сущностью. Итак, если бы это не [сами] отцы ясным образом богословствовали, что оно является божественностью и видимым силою божественного Духа одними только святыми природным лучом божественности, нетварным и безначальным[570], а мы, исследуя [их писания делали бы такие выводы], могло бы как–то показаться, что, призывая не любопытствовать, он препятствует чересчур дотошному исследованию. Но теперь, когда явно, что отцы так об этом богословствуют, он, очевидно, ничего он другого не говорит, кроме как: «оставив отеческие предания и научение Духа, все слушайте меня и без испытания покоряйтесь моим новогласиям (καινοφωνίαις), и, исказив гласы святых, примите меня предводителем нового богопочитания, как высшего по сравнению со всеми ними и чрезвычайно точного богослова».

80. От такового безрассудства он тайком подготавливает [слушающих к тому], что яснейшие словно свет разъяснения святых о свете должны быть отброшены прочь, внушая такие мысли, «дабы нам, — как он говорит, — не почитать две нетварные божественности, называя нетварной божественностью и воссияние, так или иначе ставшее видимым, и сущность, высшую и невидимую». Итак, ты называешь это воссияние тварным. Как же нет? По ходу речи ты и вполне откровенно говоришь, что так думаешь. Кому тогда принадлежит эта, видимая одними только святыми и совершающая обоживаемых боговидными по причастию, тварная, по–твоему, божественность и светлость? Не Богу ли и самой Его божественной природе, как Сам Он, воссияв по ней на горе, показал, и как мы научились от тех, кто по временам удостаивался этой светлости? Так что и ты говоришь о двух божественностях Бога, — одной нетварной, а другой тварной, — но невозможно, ни чтобы тварная принадлежала нетварной сущности, ни нетварная — тварной. Таким образом, тот, кого ты называешь единым Богом, составлен из нетварной и тварной природы.

81. Скорее же, поскольку это не может сойтись воедино, ты чтишь двух богов и два противоположных [друг другу] начала, безумствуя подобно Мани (μανείς κατά Μάνεντα); или скорее, ты пребываешь держащимся еще более странного и абсолютно непоследовательного и худше{стр. 146}го, чем его, мнения, как мы показали в Списке множества твоих нелепостей[571]. Так что сказанные в Духе святыми о воссиявшем на Фаворе свете слова мы сопоставили и примирили друг с другом, и свели в одно, не для того, чтобы вводить, — как ты клевещешь и доносишь, — двубожие, но для того, чтобы тебя отвратить от двубожия, воистину позорного и злочестивого, или — уместнее будет сказать — нечестивого.

82. Арий, помешавшись, называл Сына и Духа Святого тварными, а ты, словно считая для себя вопросом чести превзойти его неразумие, низводишь до уровня твари и Отца. Ибо это воссияние, и светлость, и энергия является общей у Отца, Сына и Духа; а у кого энергия тварна, тот и сам не нетварен, согласно богомудрым богословам. Таким образом, из того, что ты клевещешь и оговариваешь поклонников одной и единственной нетварной, триипостасной и всемогущей божественности, ты сам показываешь себя многобожником и одновременно безбожником, что крайне парадоксально, но еще более — весьма обусловлено. Ибо тот, кто думает превзойти благочестие святых и превозносится против тех, кто во всем с ними согласен, как против многобожников, по справедливости, отпав от единого Бога, наказан совершенным незнанием Бога и не видит, когда он впадает в противоположные и одинаковые по своему зломыслию [мнения].