Тысячелетье — это срок, который многие считают критическим сроком в жизни народов и государственных образований. Это период, достаточный для того, чтобы обнаружилось скрытое, вызрели зерна и раскрылись потенции.

Тысячелетняя жизнь России — жизнь в условиях позднего созревания, на севере — привела нас к великому кризису, к эпохе окончательных устремлений, к решению коренных проблем не у нас и не для нас только, а во всем мире; в мире, ставшем на путь объединенья и осознания себя как целого.

Тысячелетье назад славянские племена Приднепровья, по собственному признанию — носители слова и славы, вошли в культурное общение с Царьградом, получили оттуда первые импульсы строительства. Царьград, замиравший в своих устремлениях, остановившийся в нерешительности перед предстоящими ему задачами, Царьград, в своем внутреннем распаде «деливший дни меж церковью и цирком», щедрой рукой рассевал созревшие в нем семена.

Воззрительное, созерцательное отношение к миру, невозможность и нерешительность в деле воплощения увиденного, установка на зреньи — таково было состояние этого центра, выработавшего и провозгласившего те формулы, по которым в течение всего минувшего тысячелетия строилась жизнь народов и стран, усвоивших греко-романскую в корне и христианскую в осуществлении культуру[333].

Тысячелетье протекло с тех пор, когда по Днепру и его притокам потянулись первые сторожевые линии, первые сторожи и острожки[334], обращенные лицом на Восток. Тысячелетье жизни Руси-России — и ныне СССР — протекло за этот срок. Сторожевые линии ее протягивались, передвигаясь непрерывно и тянулись по всем водным рубежам от Дона и Волги до Кубани с Уралом, а там по Араксу и по Аму.

И вот в настоящее время мы — у подножья Гималайско-Памирского узла, перед нами — пустыня Гоби, а крайний левый фланг этого фронта, растянувшегося по горам и пустыням, опирается на Сунгари, где стоит последний по времени постройки русский город и самый юный из русских городов — Харбин[335].

Каков же смысл этого фронта? Что значит эта тысячелетняя борьба? И за что проливалась кровь, напитавшая южно-русские степи, нагорья Кавказа, пустыни Турана, сибирские снега и маньчжурские сопки? Зоологическое ли это движенье растущего политического тела, или был и есть в этом непрерывном стремленьи какой-либо смысл? Что выполняли мы в этих пустотах, пустынях, в степях, на горах и в лесах?[336] Ведь если взять материальное устроение и обогащенье как задачу и цель этого движенья, то, даже не оценивая его как нечто достаточно большое, нельзя признать его сколько-нибудь достаточным.

Тысячелетье нашей борьбы и распространения на Восток показало, что устроенье материальное, или вообще что-либо обогащающее в области комфорта и удобств, не было тем, что влекло нас на Восток, что привлекало наше внимание, ставилось и становилось для нас хоть в какой-либо мере задачей и целью. Запад Европейский и Американский в этом отношении ушел неизмеримо дальше. В его распространении, вопросы обладанья, присвоенья, распределения богатств, добыча возможностей осуществления удобств и комфорта играли столь большую роль, что замалчивать их роль в движениях этой части человечества не приходится. Едва ли не эта приманка была для него основанием его напряженной борьбы, крови и грабежей.

В нашей истории материальное устроение (не отметавшееся и не исключавшееся, но не обоготворявшееся) не играло самостоятельной роли; все, что мы сделали на востоке в этой области, было более средством, чем целью, диктовалось необходимостью государственно-административной, а не стремлением к добыче и экономическому закреплению ее за собою во что бы то ни стало.

Даже больше, именно в этой области, в деле материального усвоения мы запаздывали и запаздываем вплоть до настоящего времени, и Великий Сибирский Путь[337], которым мы перерезали наш Памирско-Гималайский материк, задержался в своем осуществлении почти на десятилетие.

Наше расширение на восток имело своей задачей — вынесенье мира на рубежи и это было нашей первой и последнею целью. Замирение — от времен Владимира Святого и Мономаха вплоть до эпохи Николая II и Ленина — этот лозунг провозглашался в течение всей нашей тысячелетней истории и был основою нашей государственно-политической жизни.

Он выдвигался с неизменностью и неизбежностью пребладающего жизненного устремления независимо от личных намерений и целей правителей и государей и вопреки господствующим политическим и социальным доктринам. Мир вовне, мир в мире — за этот мир, которому так часто в нашей государственной жизни мы приносим слишком большие жертвы, за этот мир велась наша борьба.

Можно утверждать, что все, что мы можем отнести на наш счет в качестве нашей русской культуры, все это в той или иной степени проникнуто именно этой идеей. Мир вовне и мир внутри, космос упорядоченный не путем погашенья и усеченья потенций, а путем гармоничного их согласования; и это во всем — от домостроя и организации служилого государства до бурной вспышки, сломавшей у нас европейски организованный и на взаимной борьбе построенный капитализм, и до теперешнего коммунизма, выбрасывающего знамя построенья нового общества, стоящего на основе внутреннего мира (в бесклассовом обществе мы ведь имеем то же знамя — мир мира), — во всем мы видим единое устремленье. И если коммунизм приемлется, то он приемлется именно вследствие этого лозунга, а если он отвергается, то отвергается не потому, чтобы отвергался этот лозунг, исконно присущий всем движеньям, связанным с русской культурой, а потому, что к его осуществлению привлечены методы, заимствованные из постороннего ей источника, методы выхолащиванья и обескровленья тех членов, которые отнюдь не являются лишними, ибо в мире, осуществляющем свое объединенье, нет лишних и ненужных отсеченных частей.

В отношении к этой задаче, в этом строительстве мира русская культура не была чем-либо принципиально новым. Древний ветхий pax Romana, Мир великого Рима был первой попыткой такого замиренья. И если эта попытка потерпела срыв, то причину нужно искать в несовершенстве тех организационных принципов, которые лежали в основе этого древнего Левиафана, наполнявшего покоренными богами свой пантеон, не примиряющего их розни и не смягчающего своего гнета. Замиренье совершилось, противоборства частей тогдашнего человечества были ликвидированы, но давление единой главы было столь тяжело, что самое благо замиренья превратилось в свою противоположность — в зло бездушного принудительного механического строя. Древний Рим существует и посейчас с этим своим идеалом, но власть его не такова, чтобы увлечь и сковать современное бушующее человечество.

Перенесение мирового центра в точку соединения Востока с Западом, одновременное изменение религии и новое имя столицы — Константинополь — эта попытка найти новую основу для организации мира, попытка наново перестроить все отношения — все эти задачи стояли перед Византией. Тот pax Christiana, который впоследствии провозглашался на западе, имел в основе своей те организационные принципы, которые папство приняло от Византии, реципировав с ущербом и искаженьем выработанную греческим изощренным умом догматику и частично вытекающую из нее культовую проектику. Но Византия, способная выработать и наметить, увидеть и начертить, создавшая схематическое построение (икону) в греческом вероученьи[338], не имела силы и не решилась сказать, словесно осуществить намеченный план.

Неосуществленные заветы, задачи и планы, не переведенные в действие, — таково наследство, которое каждый из нас хотя бы отдаленно, но чувствует за собой. Выполнение заветов Запада и Востока, Рима и Византии — в этом видели и чувствовали нашу задачу все наши идеологи, как провозглашавшие Москву Третьим Римом[339], так и призывавшие на поклоненье «стране святых чудес»[340].

Сейчас, когда сорваны покровы с многого, затемнявшего истинные соотношения, когда нет мысли о тех или иных интересах, когда подоплека нашего сознания чиста от пристрастий, мы можем сказать, что стремление к миру, стремление к единству, совершенному единству, по совершенному образцу осуществленному[341], составляло и составляет тот импульс, который рос в течение тысячелетия в нашей истории и в настоящее время стремится жизненно реализоваться не только в сознании, но и в действии.

На почве такого выполнения заветов Рима и Византии выросла русская культура, выросло все, чем мы можем хвалиться в прошлом, и все, на что мы можем надеяться, чего можем домогаться в будущем. Наш путь есть завершенье того, что провозглашено, но не сделано ни тем, ни другим. Кровавое, бессловесное объединение мира Римом под гнетом одной невыносимо тяжелой главы, бездельное словесное лишь преобразование мира Византией, бессильной его осуществить и воплотить, мы должны заменить совершенным сочетанием слова и дела. В объединеньи и в преобразованьи — такова наша цель и наша задача.

Что мы стоим накануне осуществленья такой задачи, для которой потребуется полное напряжение и соединение всех сил жизни без различия партий, исповеданий убеждений и состояний, это очевидно всякому, кто улавливает путь истории. В этом деле не должно быть и не будет никаких разделений. Все — и внутри и вне, и оставшиеся в России и рассеявшиеся по всему миру наши соотечественники, все призваны к осуществленью этого дела; без него и вне его и помимо его не может быть восстановлено единство и упразднено наше внутреннее разделенье.

Мир ждет и жаждет своего объединенья — по новому и совершенному образцу. Физически мир уже объединен, и в этом элементарном объединеньи, объединеньи экономическом, тело мира уже консолидировано, и нужны огромные усилия со стороны отдельных частей, противоборствующих этому объединенью, чтоб, хотя бы по видимости только, отстоять свою обособленность. Но в сознаньи нет плана, по которому такое объединенье могло бы быть осуществлено. Наше сознанье безнадежно отстает от нашего бытия и действия, стараясь отстоять раздробленность нашего мира в политическом и всяком ином отношеньи.

Интернационалы разного рода — это тоже лишь симптомы того, что время созрело. Но для борьбы с ними и для отстаиванья существующих разделений есть основания. Ведь единственная форма, которая предносится всякому мыслящему об объединении, — это все тот же единый политический организм, звериный животный принцип организации. Конечно, такой путь страшит и будет страшить, ибо достаточно и теперешних государственных и политических образований, построенных по зоологическому принципу.

Объединение мира должно быть осуществлено по иному плану, иным методом, путем, на котором нет и не может быть мирового гнета и не должно быть безумной и губительной розни. Не метод подчиненья и подавленья в едином организме, а путь включенья и сочлененья отдельных единиц, выполняющих свою задачу в общем всечеловеческом деле, — таков этот путь, на челе наступавшего века начертанный русскими мыслителями.

Понятно, что имея такие задачи, тая в себе такие потенции, вся мыслящая Россия должна была в прошлом иначе строить свою жизнь, чем это осуществлялось ею в первой четверти XX века. Нужно было нести этот свет, провозглашать и говорить о мирном объединеньи и преобразованьи мира. Нужно было рассеяться для того, чтобы голос наш был услышан и призывы поняты и осуществлены.

Но fata nolentem trahunt[342] — и 3 миллиона русских, невыполнивших своей задачи, ныне рассеяны по всему миру и мятутся не постигая смысла этой новой διαςπορ`ы, выбросившей из России наиболее культурные слои в невиданных ранее пределах. В настоящее время против воли тех, кто должен был охотно и свободно выполнять нашу задачу, мы имеем наши органы во всем мире. Нет такого угла, где не было бы нынче русских и где они не пользовались бы большим иль меньшим влияньем. Ныне для осуществления русской идеи, всемирного преобразовательного единства, открылись широчайшие возможности и перспективы.

Но если наши члены, наша плоть и кровь ныне есть в каждой части мира, тогда и то, что совершается на территории бывшей Российской Империи, служит и должно служить осуществленью того же идеала.

Жить тем, чем жила в XIX веке Европа, нельзя. В эпоху, когда западная наука и наши представители ее говорили о всяческих кризисах (демократии, парламентаризма и либерализма), мы пробовали насадить у себя эти пережившие себя формы организации. Ныне мы строим то, что пробовала провозгласить та же западная мысль как крайнее воплощение своих идеалов, — колеблющиеся между гнетом и рознью политические принципы. Как ни тяжел и ни странен для многих этот процесс, но в нем есть целостная и живоносная сила — это устремление к пробразованью, постановка великих преобразовательных задач. Их утвержденье — есть то, что вносит Россия в настоящее время в мир, вносит с самоотреченьем, идущим вплоть до отказа от своего имени.

Русская идея — преобразовательное объединение мира — должна быть осуществлена и будет осуществлена всеми силами: и теми, кто трудится в великом рассеянии, и теми, кто строит и воссозидает нашу страну. Но выполнение этой задачи затруднено взаимным непониманьем сторон. Ненависть и борьба — всегда показатель того, что борющиеся не нашли своего настоящего врага, своего подлинного дела. Только при таком положеньи они схватываются друг с другом, стараясь в противнике убить свою же слепоту. Старое и новое в России разделено, и разделено кровью, ненавистью и непониманьем.

Каково же наше положенье в этом споре? Харбин — это единственный русский город, где старое и новое соединено. Это единственный город, где русские не чувствуют себя чужими, город построенный русскими, это последний по времени город, «молодший» из русских городов. Здесь возможно то, что оказалось невозможным ни в одном из других центров как в России, так и в Европе: сохранение всего выработанного русскою жизнью до революции и приобщение ко всему новому, что дает русская современность; соединенье и осознанье задач и целей, а также способов и путей их осуществления. Поэтому здесь мы действительно стоим «Сторожею на Сунгари», оберегая все заветы, все наследство, переданное нам прошлым, и провозглашая все то, что нам подлежит совершить в будущем.

На страже русской культуры, на крайнем пункте последней русской сторожевой линии, линии, тысячелетие продвигавшейся на восток со знаменем замиренья и объединенья, со знаменем преобразованья и обузданья слепых и стихийных сил, стоим мы здесь в самом младшем среди русских городов, стоим «Сторожею на Сунгари», призывая к общему делу, делу мира и преобразования.