1926

Дорогой Александр Константинович.

Ваше желанье продолжить наши беседы, закрепив их в переписке, кажется мне удачною мыслью. Если уж так неизбежно и необходимо Ваше отсутствие, то все-таки лучшим исходом будет поддерживать связь через письма. Этим путем мы могли бы выяснить то, что осталось покамест неразъясненным еще между нами. Думаю я, пожалуй, правильнее всего и начать с тех вопросов, которые мы при встречах отодвигали назад, полагая (думаю: правильно тоже), что здесь не придется встретиться нам с разногласиями и разделеньем, способным рассечь единство мысли и дела, способное (так представлялося мне) соединять людей до конца. Я имею в виду все вопросы хозяйственной жизни и деятельности, на которых теперь воздвигается дело человеческой розни.

Я не хочу подходить к ним так, как подходит всякий экономист и современный ученый. Этот подход не способен что-либо разъяснить и как-либо увязать все великое множество противоречий, накопившихся[479] в этой области мышленья. Основная черта, проходящая через все построенья не только современной политической экономии и социологии, но и всего знания в целом, это [разделенье знанья и дела, теорий и практики, действия и созерцанья.

Может быть, этот жестокий и жесткий раздел, рассеченье, намеченное и проделанное с необычайной последовательностью Кантом, было полезно и нужно как временное мероприятие, нужное для того, чтобы вырвать почву у тех, кто свои пожеланья и слабые мысли склонен был почитать окончательными задачами мира и человечества. Как педагогический, пропедевтический прием в подготовительно-воспитательный период человеческой жизни, может быть, разделенье такое необходимо, полезно и даже на время желательно. Но только в этих пределах.

Едва лишь мы становимся взрослыми, ясной становится вся невозможность деления на разум практический и теоретический. Больше чем ясным: неистинным, несуществующим и неосуществимым является нам подобное разделенье[480].

Немудрено, что в тех областях человеческой жизни, где особенно крепко сращены причины и цели, где по природе вещей созерцание, знанье и мысль сочетаются с действием, делом и волей, там в экономике и в политике с социологиею бесконечны взаимные споры и обвиненья друг друга в смешении точек зренья, в путанице понятий и в привлеченьи теоретических построений для оправданья политических и групповых интересов и подтвержденья задуманных мероприятий. Нет ничего отвратительней этой полуистины в жизненном ее воплощеньи. Ученый и теоретик здесь обрекается на беспредельно бездельное и неосновательное созерцанье. Смысл и основа его бытия заключаются в мненьи. Познанье — выхолощенное безразличием в отношеньи к воплощению мыслимого и опознанного изолирует и отделяет мыслителя от деятеля, превращая реальное в мнимость. Несуществующей, несущественной и даже неосуществимой становится мысль.

Какой-то из переводчиков давнего времени, переводя кого-то из православных церковных учителей и отцов, передавал словом «мненье» понятие «гнозис» — «познанье». «Мненье нам второе паденье» — такое изреченье поистине можно применить [к] теоретикам и познавателям ради познанья, отделившим познанье от жизни и впавшим вторично в грехопаденье.

Но при таком разделеньи едва ль не страшнее и отвратительнее положенье практики. Не говорим уже о том, когда практика вовсе лишается всякого света и осмысливанья, превращаясь в воплощенье звериных, зверских, слепых групповых вожделений. Практика мыслится как рецептура, предназначенная для различных и разнообразнейших устремлений. Здесь одинаково ценны и равнокачественны все рецепты: как воспитать человека и как его убивать, как построить жилье или город и как разрушить и опустошить государство. И ужасней всего, когда в практики жизни и действия силой вещей вовлекаются те, кто считают себя теоретиками и мыслителями по преимуществу. Здесь получаем мы гибельную картину распада души, когда те, кто казались вождями, становятся жалкими пешками и лакеишками с неизменным: «чего изволите!» Ведь практика — это лишь рецептура, рецептов же множество.

С Вашей стороны я не встречу возражений, если буду утверждать, что всякое теоретическое положенье в то же время является и практическим заданьем и все, начиная от догмата Троичности вплоть до теории относительности, содержит в себе не только мнимое утверждение мертвого мнения, но и мощный жизненный импульс к действию. Не говоря уж о том, что положенье «теоретическое» наличности двух разумов, разделенных непереходимой пропастью, обусловливает и обосновывает тот житейский и жизненный распад, который мы наблюдаем в современности нашей[481].