«Ученый без произведений, как туча без дождя». Этой арабской пословицей намечаются те особенности труда ученого, который нам надлежит расчленить на составные части и выяснить особенности его по сравнению с другими видами труда, с другими моментами единого трудового процесса. При этом нам следует остановиться на самом «ученом» как особом типе, специальном орудии, исполняющем в целостном трудовом процессе определенную функцию, затем обратить внимание на методы и приемы работы, производящиеся при помощи этого орудия (ученого деятеля), а также и на влияние, которое оказывает на эту работу материал, с которым ученому приходится иметь дело, и, наконец, оценить весь процесс по отражению его в результате труда, в произведении. В этом последнем заключительном рассмотрении кроме непосредственной характеристики результата следует остановиться и на роли «произведения» в отношении к завершительному моменту всего трудового процесса в целом, необходимо определить место ученого «произведения» в диалектике коллективного трудового напряжения.

В другом месте[476] при рассмотрении стадий трудового процесса деятельность ученого в непрерывном развитии социального трудового напряжения была отнесена нами к области ориентировки в материале. Если, отправляясь от этой общей характеристики, мы остановимся на деятельности современного ученого, то окажется возможным расчленить ее не менее чем на три основных типа деятельности, в своей совокупности составляющих труд ученого. Сюда будут отнесены: прежде всего «наблюдение», затем «схематически-конструктивное мышление», и наконец, «передача» конструированного или наблюденного. Говоря в терминах деятельности, ученый всегда — наблюдатель, мыслитель, преподаватель или писатель.

В наших современных условиях все эти деятельности необходимо совмещаются в ученом, и если каждая из них и может существовать изолированно, то только та или иная комбинация их, и в частности — сочетание не менее двух первых из указанных видов деятельности достаточно для того, чтобы можно было говорить об ученой деятельности как таковой. Впрочем, в этом случае следует скорее говорить о субъективной оценке, объективное значение она приобретает с того момента, когда результаты первых двух из указанных деятельностей социально-объективируются в акте передачи, в чем бы она ни выражалась (непосредственная передача — выучка других, передача в пространстве или в фиксировании найденных положений в форме письма — передача во времени). Таким образом, сочетание в труде ученого этих трех видов деятельности представляется нам достаточным и необходимым. Обращаясь к рассмотрению каждого из этих моментов в отдельности и останавливаясь на наблюдении, у нас прежде всего может возникнуть сомнение в том, действительно ли этого рода труд обязательно присутствует во всякой научной деятельности. Особых сомнений не возбуждает вопрос о наличности наблюдения и важности его в так называемых естественных науках — науках о природе, частично не возникает вопроса и в области наук общественных, но несомненно такой вопрос встанет на очередь, как только мы коснемся таких областей знания, как математика, логика и т. п. Весьма существенным поэтому будет остановиться подробнее на наблюдении и особенностях этого вида деятельности. Конечно, не всякое наблюдение будет научным. Как и всякое наблюдение, это последнее всегда будет определяться двумя моментами: непосредственным усмотрением наблюдаемого и затем возможностью восстановления его в памяти. Однако научное наблюдение всегда будет не только непосредственным усмотрением, но непосредственным усмотрением стороны или части наблюдаемого. Равным образом и последующее восстановление предмета — воспоминание его — также будет характеризоваться этой «частностью» и «односторонностью» его. Если для действия и для трудового напряжения в целом предмет существует и важен во всем своем многообразии и многоразличии связей, то для части трудового процесса, для одной из начальных стадий: ориентировки в окружающей действительности, каковою в наших условиях и является деятельность ученого по преимуществу, — предмет деятельности (предмет наблюдения, а шире — познания и знания) важен только с одной какой-либо определенной стороны. Вообще же здесь мы всегда имеем дело с стремлением воспринять не все многообразие наблюдаемого и затем все это многообразие восстановить в памяти или иным образом, а с стремлением зафиксировать частность, сторону, грань и оттенок, теряющийся в целом восприятии. Эта же особенность имеет место и во втором акте, органически связанном с научным наблюдением, с восстановлением в памяти. Уместным будет сопоставить два типа наблюдения: житейского и научного. Если взять как тип, не весьма часто встречающийся в жизни, прирожденных наблюдателей, обладающих к тому же богатой памятью, то, как общее правило, можно утверждать, что мы будем наблюдать у них тенденцию охватывать в наблюдении предмет во всем его многообразии. Восстанавливая в памяти то или иное отмеченное ими явление, можно получить в их передаче неисчерпаемые ряды признаков, зарегистрированных ими в свое время и наслаивающихся друг на друга. Общее впечатление всегда будет таково, что наблюдатель стремится восстановить все представляющееся ему в памяти многообразие наблюденного им явления или предмета. Существенно иным будет наблюдение научное — вся техника эксперимента есть не что иное, как метод изолирования одной стороны подвергающегося наблюдению предмета.

Но если мы будем характеризовать научное наблюдение как деятельность, связанную с усмотрением стороны в предмете, то чем «общее» будет эта сторона, иначе говоря, чем отвлеченнее предмет исследования, тем менее надобности в конкретности подлежащих объектов наблюдения. Таким образом, для установления связей и соотношений и определения предметов такой общности, с какими приходится иметь дело в математике и логике, нет надобности в особых специальных предметах, т. к. всякий предмет может служить для оперирования со столь отвлеченными сторонами. Таким образом, можно считать установленным, что, по самому существу дела, как бы таковой акт ни назывался (созерцание, интуиция и т. п.), в основе всякой деятельности ученого мы имеем дело с наблюдением как таковым. Этим, конечно, не предрешаются особенности, могущие иметь место и фактически имеющие место при процессе ориентировки в связи с разными методами и разными объектами, в отношении которых эта ориентировка (научная деятельность) производятся.

Останавливаясь на видах и методах наблюдения нам придется встретиться с установившимся и достаточно прочно укоренившимся разделением на наблюдение непосредственное и посредственное. Первое, по общему представлению, есть не что иное, как прямое усмотрение через восприятие при помощи тех или иных органов или замещающих и уточняющих их инструментов самого наблюдаемого, находящегося налицо предмета. Второе — есть косвенный путь суждения о том или ином предмете, налицо не присутствующем. При таком наблюдении суждение о предмете составляется по посредствующим звеньям: остаткам, следам, памятникам, передачам, письму или по иным способам восстановления, реконструкции объекта наблюдения. С развиваемой нами точки зрения на работу ученого как на ориентировочную деятельность в едином трудовом процессе и на наблюдение как на первоначальный акт этой деятельности — усмотрение стороны объекта, в котором надлежит ориентироваться, — приведенное различие не представляется существенным. В некотором отношении можно говорить, что то или иное наблюдение более посредственно или менее посредственно, что те или иные объекты познаются непосредственно, а другие посредственно. Пользуясь такой терминологией, можно было бы к непосредственному наблюдению отнести все виды восприятия при помощи внешних чувств, эксперимент и усмотрение положений математического и логического порядка. Все остальные способы, связанные с суждением по источникам того или иного рода, могли бы быть названы посредственными методами наблюдения, так как в них можно уловить некоторые элементы второй стадии ориентировочно-трудовой деятельности — конструкции. Однако поскольку мы имеем своей задачей не наблюдение и виденье всего предмета во всей его конкретности, а лишь усмотрение той или иной стороны его, практически важной в общем процессе ориентировки, постольку и самое виденье, а также непосредственное наблюдение оказывается во многих случаях практически несущественным для того, что «усмотрится». На деле сплошь да рядом возможно вполне ограничиться умственным представлением и воображаемым усмотрением той или иной стороны исследуемого предмета. Что же касается до непосредственного наблюдения и эксперимента, то они фактически сплошь да рядом носят характер последующих проверок и доказательных подтверждений соответственных усмотрений. С этой точки зрения, в процессе научной деятельности все подлежащие процессы, которые обычно относятся к наблюдению, суть не что иное, как поводы, при содействии коих совершается существенно важный в процессе ориентировки акт — усмотрение стороны того или иного подвергающегося изучению предмета. При таком подходе центр тяжести в подлежащей трудовой деятельности с моментов наблюдения переносится на момент фиксации, удержания наблюденного для целей дальнейшего использования его. Само по себе усмотрение той или иной стороны объекта может быть получено и достигнуто самыми разнообразными способами: путем непосредственного видения или иного восприятия при помощи внешних органов чувств в естественно протекающей и неприкосновенной внешней обстановке или в условиях специально подготовленных и приспособленных (эксперимент), или путем непосредственного усмотрения потребной стороны путем представления и воображения, как независимо от внешних поводов, так и в связи с ознакомлением с теми или иными связанными с изучаемым предметом материалами (чтение, изучение памятников, разного рода остатков, следов, реликвий, свидетельские показания и т. п.).

Однако каким бы способом ни было получено соответственное наблюдение, для дальнейшего существенным остается возможность передачи его и удержание достигнутой ориентировки для дальнейших операций в целостном процессе. Таким образом, мы подходим ко второму звену ориентировочной деятельности в стадии наблюдения: фиксированию наблюденного и воспроизведению его.

Естественным и наиболее примитивным, и в то же время наиболее существенным методом фиксирования наблюденного и воспроизведения его является память. Запоминание, а затем воспоминание в случае надобности есть тот путь, по которому мы обычно идем от наблюдения к другим стадиям деятельности. Метод этот естественен в условиях примитивного существования, где относительная простота объектов, которые приходилось наблюдать и удерживать в памяти, а также небольшое сравнительно количество их обеспечивали возможность легкой и быстрой дальнейшей ориентировки на почве этого способа. Равным образом этот метод будет естественным в условиях квалифицированного физически и психически общества с совершенно развитыми и надлежаще культивированными органами восприятия и вообще в совершенном обществе. Там при правильной организации трудового процесса вряд ли будет потребность в нагромождении и загружении памяти обильным материалом многих наблюдений, ибо можно думать, что там мы будем иметь более быстрый переход слова в дело, проекта в его осуществление. Несомненно, впрочем, и самая память будет там культивирована в большей мере, чем в условиях нашего существования. Что же касается нашего современного состояния, то структура нашего общежития такова, что при сколько-нибудь обычном течении жизни среднего человека происходит такое нагромождение индивидуальных и сознательных конфликтов, отражающихся на душевной жизни личности, что говорить о целостной и гармонически направленной психике не приходится. Естественно при этом, что общая раздерганность и взаимная противоречивость комплексов, владеющих и гнетущих современного человека таковы, что память может развиваться, и развиваться исключительно односторонне, или, что наблюдается чаще, она должна подавляться необходимостью забывать возможно больше. Вообще в условиях нашего современного строя более социально ценной способностью является уменье забывать и не реагировать на многие такие обстоятельства, которые в сколько-нибудь целостном и гармонически организованном существе вызвали бы и прочное запоминание, и энергическую реакцию. Мы уже не можем и не умеем столь крепко и прочно («на всю жизнь») помнить и реагировать на какие-либо обстоятельства, которые так прочно и глубоко помнят люди примитивной культуры.

Равным образом, мы еще не настолько культурны, чтобы то или иное сообщение, сведение, наблюдение или ощущение впечатлевалось в нас так, чтобы в любой момент мы могли бы его восстановить, если это понадобится или для передачи какому-нибудь другому, или для личной деятельности.

Как бы то ни было, но в настоящее время нам приходится прибегать к ряду суррогатов, обеспечивающих фиксацию и воспроизведение наблюдений в тот момент, когда это по обстоятельствам дела оказывается необходимым. Основным методом здесь является запись. Можно говорить о весьма разработанной системе таких записей, служащих в наших социальных условиях для разных целей и в то же время являющихся методами фиксации наблюдений для последующего их восстановления. Сюда следует отнести целые ряды обычных записей, начиная от записи актов гражданского состояния, разного рода административных и судебных протоколов, кончая отчетами заседаний ученых обществ и протокольными записями экспериментальных работ в лабораториях. Сюда же должны быть отнесены и все записи и пометки, делаемые читающим на полях книги и т. п., равно и все, что в той или иной мере содействует запоминанию и ориентировке в уже наблюденном и в той или иной мере подвергшемся переработке материале (закладки, выкладки, подчеркивание, отчеркивание в книге, методы и системы укладки и разборки записанного и т. п.). Следует отметить, что, как общее правило, к технике работы по восстановлению и воспроизведению относят лишь последнее, а именно технику фиксирования проработанного при чтении и т. п. Весьма интересная книжка проф. Кунце «Техника умственного труда» (Харьков, 1924) почти всецело построена на этом[477]. Нам представляется, что такой подход был бы правильным, если бы можно было при рассмотрении трудового процесса оставаться на строго индивидуалистической точке зрения. При такой точке зрения в конечном результате пришлось бы говорить о рецептуре и технике производства и хранения разного рода выписок и заметок при писании и компилировании научных книг. Естественной была бы здесь и дальнейшая рационализация техники того дела, которая характеризуется правилом: «пара ножниц и двенадцать книг рождают тринадцатую». Конечно, поскольку нам приходится говорить о методах восстановления наблюденного, подходя к работе ученого как к части коллективного трудового напряжения в едином трудовом процессе, ограничение техникой индивидуальных записей недопустимо и основным для нас должно быть изучение всех методов, применяемых социальным целым для фиксирования и дальнейшего воспроизведения. Не останавливаясь над этим вопросом, требующим специальной разработки, достаточно остановиться на такой, казалось бы, внешне несущественной и незначительной подробности, как датировка, которая свидетельствует о глубокой внутренней связи между всеми отмеченными нами выше актами, обеспечивающими фиксацию и восстановление наблюденного. Смысл и значение датировки на всех записях, в той или иной мере имеющих социальный характер, не требует пояснений. Но если мы перейдем к индивидуальной научной работе даже у лиц, не связанных с определенной профессией и не обязанных поэтому вести датирование записи (истории болезни, запись астрономических или иных лабораторных наблюдений и т. п.), то и здесь мы найдем тенденцию и на заметках, и на книгах, и на рукописях выставлять сроки: приобретения или первого прочтения книги, время сделанной заметки, срок, когда была написана или выполнена работа или закончена рукопись и т. п. Одинаковый прием при записи свидетельствует об однокачественности производимой работы, выполняется ли эта работа как индивидуальное предприятие или как социальное задание.

Если от всех этих соображений, очерчивающих процесс наблюдения, его фиксирования и воспроизведения, мы перейдем к следующему этапу — мышлению, комбинационно-конструктивной деятельности ума, оперирующего наблюдением, ума, оперирующего в массе накопленного материала и извлекающего из него нужные ему элементы, то здесь мы встретимся с тем основным противоречием, которое причиняет столько затруднений всякому гносеологу и вообще всякому, кому приходится осмысливать проблемы знания и мышления. Естественно, что конструирование, построение теории, развитие и раскрытие того или иного положения представляется актом, логически следующим за собиранием материала, за предварительной ориентировкой, за наблюдением. С другой стороны, само наблюдение, и в частности научное наблюдение, как акт усмотрения стороны предмета, подвергающегося] наблюдению, акт аналитический по преимуществу, возможно только тогда, когда уже известно, на что надлежит обратить внимание, какую из сторон предмета подлежит выделять и наблюдать. Мышление как таковое как бы и предшествует наблюдению и как бы заключает наблюдение, логически следует за ним. Затруднение это, сводящееся к построению логически порочного круга, есть обычный результат приписывания научному мышлению самодовлеющего и замкнутого в себе значения, которого оно не имеет и иметь не может. Будучи частью одного трудового процесса, частью служебною, оно само в пределах этого процесса подчиняется общим основаниям, на которых развивается и протекает трудовой процесс. Трудовой процесс в целом есть деятельность и часть его — мышление, одна из стадий этой деятельности, и поэтому предвосхищение конструктивно-схематического мышления перед наблюдением есть не что иное, как некоторый действенный акт, оправдываемый дальнейшими исканиями и напряжениями, а не самостоятельное «положение» того, что еще только должно быть отыскано в дальнейшем. Выход из антиномических построений и порочных кругов ходячей идеалистической гносеологии заключается в действии, которое в конечном исходе сводится не к чему иному, как к акту выбора пути, на который должна быть двинута мысль.

Переходя к характеристике ученого мышления по существу, следует прежде всего охарактеризовать его как комбинационно-конструктивное. Это не есть восстановление целостного, реального предмета в мысли, в представлении, в образе, в подобии или действии, а лишь построение схемы возможного или вероятного действия его, создание условно-схематической конструкции предмета. Основным в конструктивно-научном мышлении является построение схемы. По существу, в этом продукте научного мышления мы получаем не что иное, как сочетание отмеченных в наблюдении элементов, и поскольку там мы имеем дело с выделением, анализом стороны и приемами обнаружения ее, постольку и здесь мы имеем такое же отвлеченное построение умственной модели предмета или его действия. При этом как самая модель, так и форма ее действия получается путем искусственного отвлечения от конкретных возможностей действия. Обычный прием, при помощи которого получается такая модель, есть изоляция части процессов, протекающих во всецелом предмете или во всех производимых им действиях. Таким образом, созданная конструкция есть не реальный образ предмета, не его воспроизведение, а лишь условная конструкция, практически не наличная в действительности, существующая только в представлении как некоторая ориентировочная схема.

На этом пункте, по существу, оканчивается труд ориентировки. Наличность построенной ориентировочной схемы есть тот момент, который дает возможность перейти к дальнейшим стадиям трудового процесса. В простых случаях индивидуального целостного трудового процесса, не выходящего за пределы работы отдельной личности, как общее правило, не происходит даже фиксации результатов проделанной ориентировки. Однако современные условия социальной организации таковы, что при отсутствии более или менее однородного умственного развития между отдельными членами социального сотрудничающего целого процесс ориентировки осложняется добавочными трудовыми моментами. Эти моменты — передача и закрепление добытого. Обычным при равном развитии сотрудничающих было бы простое сообщение и восприятие найденной ориентирующей схемы. Следующим за этим моментом были [бы] дальнейшие акты трудового порядка, приближающиеся к выполнению тех заданий, для которых построялась соответственная схема. Однако в настоящем положении человечества, при господствующем социальном распаде, гнете и розни, такое положение представляется идеальным и в наших условиях почти неосуществимым. Ввиду этого обычным является осложнение ученой деятельности добавочными: педагогической — подготовкой кадров и сил, способных воспринять найденное, и писательской — закреплением для обеспечения передачи во времени. Оба эти вида деятельности имеют также самостоятельное значение, но в соотношении с научной деятельностью обе они принимают несколько своеобразный, специфический оттенок. В настоящей связи представляется затруднительным дать подробный анализ педагогической и писательской деятельности, почему в дальнейшем мы наметим лишь те проблемы, которые возникают в связи с обоими этими видами деятельности, осложненными научной работой педагога и писателя. Так, в отношении передачи результатов научной деятельности вопрос ставится обычно в плоскости передачи «знаний», т. е. комплекса научных достижений в данный момент в данной науке. По существу же мы имеем дело с более сложным явлением. Научно-педагогическая работа сводится не к передаче готовых сведений, а к подготовке кадров для восприятия и самостоятельного воспроизведения тех или иных мыслительных ходов, методов и приемов. Этим обстоятельством объясняются те особенности подготовки в отношении науки, которые, как общее правило, мы можем видеть в этой области, а именно: наличность специфического «ученичества», тенденция к установлению личной связи между «учителем-ученым» и учеником, устная передача как прием, наиболее прочно фиксирующий технику мышления при непосредственном воздействии на воспринимающего. Только эти приемы обычно и могут содействовать надлежащей передаче особенно в тех случаях, когда достижения того или иного научного деятеля являются революционно-новыми и вообще идущими вразрез с установившейся привычной ориентировкой по соответственному вопросу в обществе.

Что касается научного писательства, то поскольку [следует] исключить из поля внимания писательство для писательства (учебники, заказные работы и т. п.), а говорить о писательстве как таковом, то здесь одним из центральнейших моментов является проясненность или непроясненность для самого автора того, что им сделано. Всякое новое открытие, особенно то, где автор не может уловить масштаба его, уложить его в привычные для него самого рамки, повышает стремление к фиксированию найденного в письменной форме («желание отделаться» от навязчивых состояний при всяком нарушении привычных равновесий психики).

Заключая настоящий очерк, в коем нами только намечена часть проблем, связанных с вопросом о труде ученого как особой части трудового процесса, мы должны отметить следующее: чтобы наше рассмотрение вышло из рамок теоретического рассмотрения и отлилось в форму практических указаний, как подлежит организовывать трудовую деятельность по ориентировке, необходимо разрешить вопрос, при каких условиях возможно расчленение этого процесса в отдельные его составные части и переход к новым методам и формам сотрудничества в этой области. В другой связи мы показываем, что это возможно и неизбежно будет тогда, когда «все станут познающими и все — предметом познания», т. е. при такой организации общества, когда будут сведены на нет все разделяющие человечество классовые противоречия[478].