Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

27 декабря 1929. Харбин

27 декабря 1929

Милостивый Государь

Простите, что я позволяю себе обеспокоить Вас своим делом. Я позволил себе послать Вам 6 экземпляров третьего выпуска «Философии общего дела» для лиц, вместе с Вами выпустивших «Евразийский Сборник»[600]. Я не имею возможности за незнанием их адресов разослать эти книжки непосредственно и поэтому решил обеспокоить Вас, в надежде, что Вам будет не трудно сделать это, тем более что некоторые из адресатов живут, сколько мне это известно, в Праге[601].

Я был бы очень признателен за сообщение о получении этих книг, т<ак> к<ак> почта и китайская, и СССР-ская весьма часто шалит. А пока позвольте еще раз принести Вам свои извиненья и заранее поблагодарить за исполнение моей просьбы[602].

Примите мои выражения совершенного к Вам уваженья

Н. Сетницкий.

К. А. Чхеидзе — Н. А. Сетницкому

10 декабря 1931. Прага

Многоуважаемый

Николай Александрович!

В 1928 году я прочел первую строчку Η. Ф. Федорова и о нем. Уже тогда было у меня некоторое предчувствие великости и глубины этого мыслителя, этого апостола — как мне кажется, лучше всего назвать Николая Федоровича. Признаться — не только «не без борьбы» шел я к учению Федорова, но с определенной борьбой. В период столкновений с т<ак> наз<ываемым> «клямарским уклоном»[603] я вел, можно сказать, отчаянную кампанию и против «Общего Дела». А теперь, после знакомства с творениями великого учителя и христианина — я признаю всем сердцем и всем интеллектом, какое значение имеет Η. Ф. Федоров в истории России, да и всего человечества. — В особенности много помог мне в понимании учения об «Общем Деле» А. К. Горностаев («Перед лицом смерти», «Рай на земле»)[604]. Представьте, дорогой Николай Александрович, «Рай на земле» я прочитал только теперь — когда Вы прислали эту книгу — это откровение, хочется мне сказать. С мыслями автора не могу согласиться с полной абсолютностью, однако же не хочу отрицать, что Горностаев владел всем моим существом на протяжении всей книги. Ради Бога, сообщите — кто этот Горностаев? Что за необыкновенный человек?! Я уже писал Вам однажды, что имею заметку Горностаева в «Известиях» от 28-XII-1928 г. (о Η. Ф. Федорове)[605]. Заметка эта лежит на моем столе — чтобы я всегда имел в мыслях обоих: Федорова и Горностаева. Что еще написал Горностаев? — Кто же он такой? Нет ли портрета?! — Вот какое количество вопросов!

Посылаю Вам свою старую — поистине детскую — статью о братьях Карамазовых[606]. Она только потому интересна, что в ней есть элемент предчувствия «федоровства» в Достоевском. Писал эту статейку самостоятельно [т. е. не считаясь с традицией.] — по «внушению сердца».

Кроме того, посылаю выписку из своей работы о состоянии науки в СССР[607]. К сожалению, моя пишущая машинка в ремонте — пришлось копировать от руки. Также и эту работу я писал до настоящего, основательного знакомства с учением Η. Ф. Федорова (не могу сказать, что и сейчас обладаю знанием этого учения). Но чем далее — тем яснее вижу, что именно к Федорову сходятся лучи «русской идеи» и именно через Федорова произойдет ее (идеи) дальнейшее раскрытие.

Был я у В. Ив. Немировича-Данченко. Он говорит, что писал Вам! Во всяком случае, Василий Иванович дал мне слово, что в начале января напишет все что вспомнит о Η. Ф. Федорове[608].

Если это возможно — пожалуйста, пришлите еще некоторое количество экземпляров «Рая на земле» и «Перед лицом смерти». Помимо того, что нужно удовлетворить десяток евразийских групп — хотелось бы ввести эти мысли в сознание целого ряда русских и иностранных деятелей.

Послал Вам книги: 1. Бромберга, 2. 30-ые годы и 3. Полковникова[609]. Все ли дошло? Если желаете — пришлю еще некоторое (какое?) количество этих книжек.

Мы предполагаем возобновить издание «Верст» или что-либо похожее на «Версты»[610]. Там я и хотел дать статьи и рецензии о работах моих восточных корреспондентов и собеседников (Сетницкий, Устрялов, Горностаев[611]). Подробности сообщу позднее — когда они выяснятся. Заверяю Вас, что Вы будете иметь возможность просмотреть мои писания до их напечатания.

Кстати и на всякий случай, прошу сообщить — как бы Вы отнеслись к просьбе дать произведение своего пера в орган, подобный «Верстам»?

С нетерпением ожидаю выхода отдельным выпуском «О конечном идеале»[612].

Шлю Вам сердечные благопожелания! Ваш капитальный труд о соевых бобах[613] взял у меня Π. Н. Савицкий, который шлет Вам свой искренний дружеский привет!

Крепко жму руку,

Ваш К. Чхеидзе.

10/XII.31

Прага

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

22 декабря 1931. Харбин

Многоуважаемый

Константин Алексеевич[614],

письмо Ваше от 10-ХII получил и спешу ответить. Вашу посылку: три книги — все получил и Бромберга — последней. «Тридцатые годы» все же содержательней двух других. Письма от В. Ив. Немировича-Данченко не получал. Буду очень рад, если он напишет что-нибудь о Η. Ф. Ф.

Книги 10 экземпляров посылаю Вам на этих днях. Я был бы очень рад, если бы Вы могли куда-нибудь пристроить на склад федоровские издания в Европе. Я в свое время сдал довольно большое количество книг на склад «Евразии», но ничего не получил: ни денег, ни книг[615]. Сейчас у меня большое количество валяется в сарае, а здешний рынок ведь очень мал и он насыщен вполне. В следующем письме пришлю Вам список. Я сдал бы их на самых льготных условиях, лишь бы обеспечить их распространенье и не нести расходов по их пересылке. Вот еще, конечно, законное желание хоть частично вернуть затраченные на это деньги. Из всех моих затрат я почти ничего не вернул, а сейчас у меня очень тяжелое положение с изданием работы «о конечном идеале». — Я ее на днях кончил и не могу приступить к этому делу, даже в долг начав печатанье.

Относительно «Верст»: я очень приветствую возобновление этого журнала, но, к сожаленью, не могу ничего ни написать, ни тем более ставить там в какой-либо мере свое имя; даже с рецензий прошу его снять. Дело в том, что я и советский гражданин, и служащий, и не исключена возможность едва ли не каждодневного отъезда моего в М<оскву>, и, наконец, мое положение здесь очень сложно, т<ак> что даже мое общение с Н. В. Уст<ряловым> расценивается как нечто отрицательное.

Теперь о «Рае на земле». — Горностаев, Александр Константинович, сын священника, преподаватель лат<инского> языка в ду<ховной> семинарии в Одессе, литератор, публицист и поэт, — таковы его характеристики внешние. Над Η. Ф. Федоровым он работает давно. С Ионой Брихничевым (священником, ныне коммунистом, по некоторым сведениям расстрелянным) и А. Водлингером (ныне эмигрантом, кажется, умершим) в 1914 он выпустил журнал (сборник) «Вселенское Дело»[616], который в связи с войной погиб. Он был напечатан в типографии какого-то немца, которая была закрыта на второй день после начала войны. Книга эта существует в нескольких экземплярах. Она посвящена Η. Ф. Федорову и его идеям. В настоящее время А. К. Горностаев находится в Соловках, но, слава Богу, жив и здоров. Причиной тому послужила, по-видимому, та заметка в «Известиях», о которой Вы пишете. Будучи помещена Горностаевым (в 1928 году), она вызвала ряд писем-запросов в редакцию, с одной стороны, обнаруживших живой интерес к Федорову, а с другой — давших, кому ведать надлежит, мысль о том, что этот интерес слишком широк. Нашелся, конечно, некий Знаменский, коммунист, который забил тревогу и разъяснил, что сие крамола[617]. Не без вины в этом деле и я, т<ак> к<ак> я передал, при встрече с Горностаевым[618], ему отрывки моей работы о конечном идеале и он довольно широко распространял их в самых разнообразных кругах, забыв всякую осторожность; так, по крайней мере, можно думать, судя по некоторым обстоятельствам. Моя работа (она была анонимной) и ее чтение по некоторым кружкам оказались обстоятельством, усугубившим положение Горностаева, т<ак> к<ак>, видимо, ее приписали ему. Сидит он уже третий год. Отсюда «все качества». Я был бы очень признателен и считал бы правильным отметить в новом выпуске «Верст» все те издания, которые относятся к Федорову, в том числе и «Рай на земле». Но сделать это надо так, чтобы А. К. Горностаеву не угрожало усугубление его участи. Один из моих друзей, В. Н. Муравьев, уже погиб таким образом[619]. Равным образом и меня надо изолировать от этого дела, и чем меньше будет известно обо мне в Ваших кругах, тем лучше. Для «Верст» я мог бы послать работу А. К. Горностаева «Тяга земная»[620], но она велика — 60 страниц, напечатанных в «Вселенском деле». Кроме того у меня есть кое-какой материал из III тома Ф. О. Д., еще совершенно не опубликованный[621]. Есть кое-какие стихи того же Горностаева и др. поэтов, не имевшие возможности выйти в печать и расходившиеся по рукам. Вообще же я думаю, что Вы могли бы собрать те отрывки, которые появлялись в «Верстах» (3 вып.), в «Евразии», в «Пути»[622], и напечатать их отдельной брошюрой. Работу Горностаева можно было бы напечатать в Приложении со ссылкой, что она перепечатывается из забытого и не получившего распространения сборника. Но это сейчас еще очень трудно решить. Я, конечно, спишусь кое с кем. Я знаю, что сам Горностаев будет за печатанье, но, вероятно, его друзья будут настаивать на непечатаньи. Какой путь правильнее, сейчас еще решить трудно. При всех обстоятельствах я подберу что можно из моего архива и пошлю Вам, но очень прошу оставить все это между нами, не указывая источник получения.

Вот, в сущности, все, что вытекает из Вашего письма и вопросов. Разве, вот еще что: книжка «Пред лицем смерти» имеется у меня в ограниченном и крайне ограниченном количестве экземпляров (кажется, штук 7-8), так что я ее Вам не посылаю (их особенно много было на складе «Евразии»). Портрет А. К. Горн<остаева> я выпишу; у одного из моих друзей он имеется[623], и пошлю Вам.

Письмо это я направляю через Канаду и впредь сколько-нибудь значительную переписку посылайте этим путем, т<ак> к<ак> последнее время усилилась пропажа писем на линии Харбин — Европа.

Привет мой Вам и лучшие пожелания всяческого успеха Н. Сетницкий.

22-ХII-31.

P. S. Может быть, мы с Вами могли бы более основательно связаться на почве ознакомления интересующихся с идеями Η. Ф. Федорова. Я думаю, например, можно было бы печатать некоторые отрывки его из II (напечатанного) и из III (ненапечатанного) томов Ф. О. Д. в Ваших изданьях. Кроме того, м<ожет> б<ыть>, Вы могли бы найти кого-нибудь, кто взял бы на себя распространенье того, что издано из I-го тома, и, б<ыть> м<ожет>, продолжал бы издавать его в том же стиле, в каком оно начато здесь. Думаю также, что кое-что можно было бы написать или достать о Федорове в дальнейшем. В частности, в моей книге должна быть напечатана глава «Целостный идеал», посвященная Федорову[624]. К сожаленью, боюсь, что выход этой работы опять замедлится.

Я не знаю, посылал ли я Вам стихи Горностаева. Кажется посылал. На всякий случай пошлю сейчас 5 экз. «Лице эры» и 5 экз. «Валаама»[625].

Буду поджидать Вашего ответа с большим интересом Н. Сетницкий.

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

2 февраля 1932. Харбин

2-II-32

Многоуважаемый

Константин Алексеевич,

одновременно с этим письмом посылаю Вам несколько экземпляров оттиска из моей книги, где сведены мои разногласия с Н. В. Устряловым[626]. Моя покорная просьба — раздайте их тем лицам, которым я обыкновенно через Вас посылаю эти вещи. Тоже просьба передать экземпляр Н. О. Лосскому. Книга моя двигается довольно медленно, но вскоре надеюсь закончить первую часть, переработанную мою статью «О Конечном Идеале» (стр<аниц> 100), а дальше пойдут материалы (Активная Апокалиптика)[627]. Все эти дела зависят от денег, а потому сказать, когда это все удастся закончить, не знаю. Во всяком случае пришлю Вам еще раз пачку оттисков главы «Целостный Идеал», где будет сводка всех главнейших и важнейших моментов учения Η. Ф. Ф<едоро>ва.

Мне очень интересно было бы ознакомиться с Вашими суждениями по поводу этих моих писаний, но повторяю, выход с ними в печать для меня был бы нежелателен по уже не раз указывавшимся соображениям. Книга же моя начинает меня беспокоить еще с той точки зрения, что сейчас она может (в связи с полемикой вокруг «Нового Града»[628]) оказаться очень актуальной не только для мыслящих людей, но и для улицы, а выходить на улицы большого города мне не хотелось бы.

Пока примите мои приветы и благодарность за книги (Малевского и Формулировки[629] — о последней стоило бы поговорить — насколько все же Ев<разий>цы не в русле — но это не столь важно).

Привет

Н. Сетницкий.

К. А. Чхеидзе — Н. А. Сетницкому

28 февраля 1932. Прага

28-11-1932.

Многоуважаемый Николай Александрович!!!

Несколько раз принимался за письмо к Вам, но известия из Харбина расхолаживали мой пыл. Короче — боялся, что письмо «канет в лету», при этом — не исполнив своего предназначения. Только то обстоятельство, что прибыло Ваше второе письмо (за которое приношу великое спасибо!) подвинуло меня к написанию этого письма. Знаете ли Вы, что в газетах было сообщение о разрушении и разграблении Модягоу?[630] — Этакие сообщеньица отбивали охоту писать.

Я и сейчас, собственно, не уверен, что письмо дойдет; прошу Вас, дорогой Николай Александрович, известите меня о получении этого послания.

У Немировича-Данченки я был несколько раз. Каждый раз он обещал мне написать и каждый раз что-нибудь «случалось»[631]. В последний раз он назначил мне — когда прийти за готовой статьей о Η. Ф. Федорове. Я пришел. И что же? — оказалось, что Василий Иванович возвращался домой из гостей, была гололедка. Он шел с племянницей, немолодой уже дамой. Оба они упали, причем племянница сломала ключицу, а В. Ив. отделался ушибом и испугом. Я терпеливо жду — когда они достаточно оправятся от потрясений и тогда возобновлю свои атаки.

Первую посылку я получил. Усиленно распространяю книги. Две библиотеки (Министерства Иностр. Дел и Земгора[632]) взяли книги на просмотр. Вероятно, купят. Я надеюсь еще в этом месяце (т. е. в марте) отправить Вам хоть несколько десятков франков.

О складе изданий, как Ваших, так и евразийских книг и брошюр, бывшем в Клямаре под «высокой рукой» Сувчинского — я до сих пор не могу говорить спокойно. Черт бы побрал этих людей. Ведь в 1928-29 гг. поклонники Сувчинского выступили с «лозунгом»: всю Евразийскую литературу, включительно до 5-го ЕА Временника[633], — надо похерить. И в самом деле они что-то произвели со складом (не знаю, что именно — не то продали на вес, не то сожгли), но, во всяком случае, когда после нашей победы (после победы основного евразийства над Клямаром) наши друзья в Париже прибыли в Клямар, в 1930 году, за книгами — вместо сотен книг и брошюр они обнаружили всего лишь жалкенькие десятки выпусков. Что касается федоровских изданий — то их и вообще обнаружить не удалось.

Я очень прошу Вас — пожалуйста, что можете, перешлите сюда!!! Верьте, что если даже не смогу продать и вырученное перевести Вам — каждый экземпляр найдет свое назначение. Я рассылаю ваши издания с большой осторожностью и с таковым же вниманием — не каждому даю их. К этому письму прилагаю копию моей статьи, посылаемой в лимитрофную газету «Свой Путь»[634]. Из этой короткой статьи, написанной полемически (как, впрочем, и из ранее высланных мною материалов), Вы можете определить мое отношение к Федорову и федоровству.

Вопрос о возобновлении «Верст», к сожалению, еще не решен. Ведь мы еле дышим — поскольку речь идет о финансах. Но мысль издать нечто подобное есть. И я убежден, что мысль эта будет осуществлена. Поэтому если у Вас имеется подходящий материал — пожалуйста, перешлите его заблаговременно сюда. Во всяком случае — материал этот не пропадет. Он будет использован, т. е. опубликован.

Π. Н. Савицкий говорил мне, что читает Вашу монографию о соевых бобах[635] и находит ее очень важной и интересной. Он просит Вас прислать ему (непосредственно или через меня) другие Ваши труды на хозяйственные темы.

Будьте уверены, что всяческая осторожность нами соблюдается.

Ваши сведения о А. К. Горностаеве ужасно меня опечалили. Такими людьми цветет и радуется земля, и вдруг — «места отдаленные». Я очень хотел бы иметь его фотографию, а если возможно — несколько фотографий — для друзей. Был ли он лично знаком с Η. Ф. Федоровым?[636] Повторяю свою просьбу переслать сюда (Савицкому или мне) материалы, которые Вы считаете возможным и своевременным опубликовать.

Вашу работу о Конечном идеале — прочитал[637]. Нечего и говорить, что она затрагивает такие вопросы, что нужно или принять, или отвергнуть. Внутренне — я готов «принять». Но Вы сами понимаете, что учение Федорова — это не такая вещь, что «взял и одел», «одел да пошел». Отдельные элементы этого учения, особенно в Вашем изложении — поскольку речь идет об Общественном идеале — мне более чем близки. Поистине мог бы сказать «прочел как бы свое»[638]. Еще в 1924-5 году я представил философскому семинару работу, содержащую критику [на] книгу П. Ив. Новгородцева[639]. Правда, моя критика далеко не так глубока, не так идейна, не так пронзительна и возвышенна в одно и то же время; я о ней упоминаю лишь для того, чтобы сказать, что эти темы весьма, весьма близки мне. Я занимаюсь гл<авным> о<бразом> русской общественно-религиозной мыслью, а из современных течений — марксизмом, анти-марксистскими и около марксистскими течениями. Интерес к евразийству, устряловству и др. направлениям современной русской мысли у меня вызван тем, что я всегда имел склонность к вопросам религии и общественного устроения. Вы говорите, что «евразийцы не в русле». Конечно, тут трудно спорить, если речь идет о частностях. Но я думаю, что мы все — занимающиеся проблемами Возникающей России, России духоносной, если так можно сказать, России перестраивающейся, — мы все, говорю я, или в русле, или вне русла. В этом — самом основном пункте — у нас общая судьба. Именно так я подхожу и к Конечному идеалу.

Кстати, я обещал одному здешнему литературному обществу[640] читать у них лекцию о Федорове и его учении. Предполагаю построить доклад так, чтобы в него вошло содержание как Вашей работы, так и книги А. Горностаева. После доклада (вероятно, он состоится в марте) пришлю Вам запись или тезисы.

К сожалению, до сих пор не получил книгу о Ваших разногласиях с Н. В. У<стряловы>м. Жду ее с нетерпением. Как только получу — раздам, в том числе передам экземпляр Лосскому Н. О.

«Новый Град», как и «Третья Россия», интересен. «Третья Россия» мне кажется свежее. С Баранецким я знаком, он вроде Шатова из Бесов, но еще черноземнее. Он пришел из СССР года три назад. Не побоялся работать на постройках (я уважаю людей, проделавших вольно или невольно путь пролетариата. Лично я был поденным рабочим в течение двух лет в стране живодерного капитализма — Болгарии, — замечательная школа на всю жизнь)… Вы, конечно, заметили, что лучшее, что есть в «Третьей России», — взято от Федорова или от тех течений, которые сформировали сотрудников «Третьей России» и от которых они теперь отбрыкиваются самым смешным и неубедительным образом (говорю о ЕА и соседних течениях)[641].

Вот я ответил на все пункты обоих Ваших писем. Дойдет ли это мое послание? Не теряю веру, что да, и отважно вкладываю в конверт единственную копию моей статьи ««Душевнобольной» Федоров»[642].

Жму руку, искренно приветствую

Ваш К. Чхеидзе,

Константин Александрович.

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

25 июля 1932. Харбин

25. VII. 1932.

Многоуважаемый

Константин Александрович,

письмо Ваше получил и спешу поблагодарить Вас за ту оценку, которую Вы даете моей книге. Боюсь только, что Вы несколько преувеличиваете ее значение. Я очень благодарю Вас также и за желание содействовать ее распространению[643]. Вообще это для меня главный сейчас вопрос. Смешно сказать, но даже пятидесяти лиц, которым я мог бы лично послать эту книгу, не отыскалось среди русского рассеяния, а в СССР я послал лишь два экземпляра (один Горькому)[644]. Даже в библиотеки не посылаю; сейчас даже в мировые библиотеки, вроде бывшего Румянцевского Музея и Государственной Публичной, такие книги не пропускают мелкие почтовые цензора (тому имею доказательство[645]). Особенно ценно мне Ваше обещание продать некоторое количество экземпляров. Здесь по разнообразнейшим причинам я не могу продавать их, да и покупателей, в сущности, нет. А нужно мне всего-навсего продать 30 экз., чтобы расплатиться, а 60 — чтобы покрыть свои расходы и перед отъездом успеть выпустить IV вып. Ф. О. Д.[646] С этой стороны я Вам буду всячески благодарен. В Вашем последнем письме меня смутило только то, что Вы пишете о 8 экземплярах, имеющихся в Вашем распоряжении. Я послал Вам, кроме личных, 10 экз. (№ 195-199, № 191-192, № 182 и № 175-176). Буду очень благодарен за сообщение, как и кому (какой номер) Вами переданы или проданы.

Я уже писал, что меня очень порадовало получение Вашей заметки, написанной для Acta Ас. Vel.[647] Вообще время настало для того, чтобы идеи Η. Ф. продвигать в сознание иностранцев. Я буду очень признателен, если Вы пришлете мне экземпляр журнала, где будет напечатана Ваша статейка. Кроме того, мне хотелось бы иметь и работу Плетнева, когда она будет помещена, а особенно интересует меня отзыв о ней Яковенко[648]. Лично с ним я, к сожалению, не знаком, но, конечно, знаю его по его работам. Вообще, Вы уж меня извините за то количество просьб, которыми я Вас забрасываю, но вообще сейчас у меня никого нет, кто мог бы мне хоть как-нибудь помочь в Европе.

Меня весьма радует Ваш интерес к учениям Η. Ф., но, как всегда, он и тревожит до известной степени. Опытов и моих, и близких мне людей было немало и это заставляет меня быть очень осторожным и настороженным. Ф. О. Д. — необычайно взрывчатое учение. Оно весьма легко при окружающей пустоте и отсутствии немедленного превращения в дело вызывает бурный разряд и рвет отношения и оставляет на мели всякого, кто слишком торопливо берется за проведение его в жизнь. Его надо не только усвоить в устах, но и переварить во чреве. Отсюда выводы для дальнейшего: меня очень огорчило бы, если бы Вы сделали из знакомства с идеями Η. Ф. Ф. «организационные выводы», того типа, как это сделали Сувчинский с Мирским[649]. Вообще вводить эти взгляды в «программу», связывать их с какой-либо «партией» и т. под. было бы большой ошибкой особенно сейчас. Отсюда вывод достаточно старый и оправданный опытом: «всяк оставайся в том звании, в котором он призван». Вообще я думаю, что было бы неправильно прививать Н. Ф-ва евразийству в каком-либо смысле кроме личного влияния и воздействия, с одной стороны, и с другой — в виде постановки не учения в центр внимания (в конкретном изложении Η. Ф. по отдельным вопросам и в частных формулировках оно может быть и ошибочным), а проблем, которые ставил Η. Ф. Ф. как очередные, каковые и до сего дня остаются такими же.

Кончаю это письмо. Очень благодарен за сообщение об архивах. На днях напишу по этому поводу. Я склонен остановиться на Чеш<ском> Нац<иональном> Муз<ее>[650]. В продаже я не заинтересован, да и, в сущности, сейчас еще нечего продавать: все мои бумаги и письма -документы будущего, а сейчас они кажутся перепиской странных и чудаковатых людей. Фотографии свои Вам пошлю при случае. На фотографии меня Вы найдете с левой стороны пятым с краю и пятым от статуэтки (возле меня сидят с бородками: Витт, Чепурковский, Ламанский, Энгельфельд — бритый, затем Рязановский, Никифоров и Н. В. Устр<ялов>[651]. Шлю свои приветы и жму руку

Ваш Н. Сетницкий.

К. А. Чхеидзе — Н. А. Сетницкому

20 августа 1932. Прага

20-VIII-32

Глубокоуважаемый Николай Александрович!

Меня огорчает и беспокоит Ваше продолжительное молчание. Вы хотели прислать архивные материалы[652] — и их нет. Я получил (как и писал Вам, находясь в Словакии) фотографии Η. Ф. Федорова[653], ожидал дальнейшего, но вот уже вторая половина августа — осенний сезон, как говорится, на носу, а от вас ничего нет.

Моя мысль об устройстве ЕА выставки (еще не решил, как лучше назвать: «выставка евразийской книги»? или «выставка евразийской литературы»? или еще как-нибудь?) сначала встретила было некоторое сопротивление в нашей среде, но потом ее приняли. Мне кажется, что хорошо организованная выставка могла бы иметь положительные результаты для ЕА дела (и не только для ЕА дела). По моему проекту, следует книги евразийского издательства выделить в особый и самый обширный отдел. По стенам развесить карты России-Евразии (климат, почва, зональное деление, геополитические границы и пр.). Заготовить плакаты с цитатами наших предшественников (Менделеев, Достоевский, Данилевский Н. Я., Леонтьев, большая часть славянофилов, отчасти Щапов[654] и пр., включительно до Блока). Большое значение придаю сосредоточению иностранной литературы о ЕА. Как никак — Прага действительно славянские Афины. Надо рассчитывать, что на выставку придут представители здешнего ученого мира, литературных кругов; надо добиться, чтобы пришли и дипломаты, особенно дипломаты славянских государств. Наконец, можно, наверное, ожидать кое-кого из местной советской публики (которая, кстати, последнее время проявляет к нам всесторонний интерес). Что касается более и менее близких к ЕА изданий, то и их предположено поместить. Будет ли это сделано под «лозунгом» «положительной критики ЕА или соседей ЕА — не знаю. Но во всяком случае, «Утверждения», «Третья Россия» и пр. должны найти свое место на нашей выставке. Что касается отдела «Федоров и его учение», то лучше всего было бы выделить все, сюда относящееся, в самостоятельный отдел. Я буду просить гг. Тукалевского и Николаева[655], чтобы они предоставили для выставки старые издания трудов Η. Ф. Федорова. Думаю, что они пойдут навстречу. Если Вы хотите дополнить чем-либо отдел «Федоров» — пожалуйста, сообщите об этом…[656] Думаем прочесть несколько лекций (возможно, по-русски, чешски и немецки). Я собираюсь прочесть две лекции. Первую, связанную с ЕА, вторую с Федоровым. Кстати, посылаю Вам вторую свою статейку о НФФ. Предназначаю ее в чешский журнал, который называется «Розгледы по литературе а умнени», т. е. «Обозрение литературы и искусства»[657]. В этом журнале я уже печатался, а ныне там пошла моя большая статья о Велимире Хлебникове…[658] Как видите, я все еще не могу раскачаться на большую вещь о Федорове. Но скажу Вам, что чувствую, что зреет большая вещь в развитие федоровского учения и выдержанная в историософских и социологических тонах. Общая структура этой вещи мне уже ясна; отдельные наметки сделаны. Нужно творческое усилие, чтобы засесть всерьез и потрудиться.

Прошу Вас, как говорится — в интересах общего дела, столько критически отнеситесь и к посылаемому этюду, как и к статье для католического журнала[659]. В будущем хочу обе статьи поместить или в «Своем Пути», или в каком-либо другом русском (ЕА, вероятно) издании[660].

Еще раз прошу, если возможно, прислать хотя по 2-3 экз. «Перед лицом смерти» и «НФФ и современность…»[661]. Ваша книга расходится туго, но все же расходится.

Н. В. У<стряло>ву писал о возможности организовать своего рода Бюро печати[662]. Мне кажется, это объективно интересная и полезная работа, кроме того, не исключено, что она принесет хотя бы минимальный заработок.

Итак, с искренним приветом, всегда Ваш

К. Чхеидзе.

Надеюсь, книгу ПНС «Месторазвитие русской промышленности» (в 2 экз.) получили[663].

К. Ч.

Р. S. Выставка состоится не ранее октября — ноября с<его> г<ода>.

К. А. Чхеидзе — Н. А. Сетницкому

7 декабря 1932. Прага

7-XII-32

Глубокоуважаемый Николай Александрович! Получил 12 экз. биографии НФФ. и 14 экз. «Об искусстве»[664]. Все это очень нужно и важно. Получил также письмо Ваше от 3.XI. Это свое письмо пошлю через Канаду. Прилагаю копию своего письма Вам от 14.XI. Если оригинал этого письма Вами получен, прошу Вас, верните мне эту копию! Извините за такую просьбу.

В дополнение к письму своему от 14-XI скажу, что естественным образом продвигаю, так сказать, Общее Дело. Я по существу занят мыслями НФФ. и потому могу сказать, что собственные мои мысли и действия в настоящее время несут отпечаток «федоровского учения» <…>

Мой разговор с И. И. Лапшиным, о котором я пишу в другом письме[665], имел такие последствия. Сейчас нас несколько человек организуем при Рус<ском> Народ<ном> Универс<итете> особый кружок для изучения современной русской литературы, гл<авным> о<бразом> советской[666]. Я принимаю деятельное участие в этом предприятии. По этому поводу был у проф. Новикова Мих. Мих.[667], ректора ун<иверсите>та, он бывший московский проф<ессор>. Новиков сказал мне, что на заседании совета унив<ерсите>та пр<офессор> Лапшин заговорил о НФФ и разговоре со мной. При этом Вы, Н. А., должны сами представить себе, в каком духе заговорил. Но в дело вступился Π. Н. Сав<ицк>ий и выразил мысль, что Федорова следует знать. Тогда и сам Μ. М. Новиков заметил, что ему приходилось, дескать, беседовать с КАЧ (т. е. со мною) на эту тему и он, Новиков, того мнения, что с точки зрения современной науки Федоров интересен… Когда Новиков мне об этом рассказал, я ответил, что собираюсь читать о Федорове у евразийцев и что мне необходимо иметь книгу проф. Метальникова «Проблема бессмертия и омоложения в современной биологии», 1924 г.[668] (В скобках: эту книгу ищу год! лично писал пр<офессору> Метальникову, ответа не получил)… Новиков говорит: у меня есть эта книга; но так как я руковожу соответствующими занятиями при Народ<ном> Ун<иверсите>те, то не хотите ли прочесть доклад у меня? — И вот, таким образом, мы договорились с Новиковым, что в январе я буду читать доклад: «Проблема бессмертия в современной биологии и у Федорова»[669]. Быть может, название будет другое, но смысл этот.

Что касается литерат<урного> кружка, о котором писал выше, то и он имеет некоторое отношение к Федорову. По-видимому, вступительную лекцию в этом кружке буду читать я[670]. Мысль моя сводиться будет к тому, что Достоевский, Толстой и отчасти В. Соловьев — зачинщики революции в области духа. После них, после их искания нового общественного и личного идеала — старая жизнь не могла остаться в старых формах. Скажу о литер<атурном> герое как проекте идеала личности. После переворотов и высот, связанных с этими тремя, после неудачи 1905 г. — своего рода провал: провал, декаданс и пр. — включительно до начала двадцатых годов, когда появляется новая литература (говоря о провале, хочу в особенности остановиться на Арцыб<ашеве>, фон-Визине, м<ожет> б<ыть>, Ал. Толстом, его «Хождения»… в этом повороте и Горький, и Андреев и др. появляются в новом освещении)… Итак, двадцатые годы. Надо проследить трансформацию «идеала человека» и общества. Схематизуя, можно вытянуть такую линию: звери и человековолки Вс. Иванова и Пильняка. Звери-герои Бабеля, Ар. Веселого, отчасти Либединского… Герои человеческого образа: Тихонов, Светлов, Фадеев, Гладков… Герои творцы — творцы новой жизни — тот же Гладков, Панферов, Караваева, Шолохов… В своем роде венцом этого направления являются, так сказать, формовщики жизни, люди, мечтавшие о интегральном ее, жизни, преображении. Среди них: Белый, отчасти Хлебников, Есенин («Инония»), Маяковский… Но от них идет зримая нить к тем же великанам, с которых начал. Тут надо увязать «Сон смешн<ого> человека» и др. места (Кириллов, Исповедь Толстого…) с формовщиками. Сюда же относится целый цикл сов<етской> литературы… Но — и тут начинается главное. Я покажу, что Достоев<ский>, Толстой и Соловьев сами в значительной степени зависимы от Федорова. Так что с Федорова «все началось». И вместе с тем — без сомнения, есть очевидная связь между формовщиками и Федоровым. Так что «все кончается» опять-таки Федоровым… Вы понимаете, что в пяти строках я не в состоянии передать свою мысль иначе, нежели втискивая ее в схему. <…>

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

28 января 1933. Харбин

28-1-33

Многоуважаемый

Константин Александрович,

я посылаю Вам стихотворение на смерть В. Н. М<иронови>ч-К<узнецов>ой[671], той самой, благодаря труду которой я мог сделать то, что выполнил в эти годы, в прежнем — издательнице журнальчика: «Новое Вино». Она скончалась год назад. Стихи эти написаны летом 1932 года А. К. Горн<остаевым> в том самом гиблом месте, где ему приходится пребывать[672]. — Ко мне это стихотворение шло 16 тысяч километров, а к Вам придет, сделав пробег в 26 тысяч. Она очень много сделала в отношении распространения идей Η. Ф. Ф., действуя главным образом лично. — О своих делах я писал Вам не так уж давно. Сейчас я занят попытками протолкнуть в печать свою статью о «СССР — Китае и Японии»[673]. К сожалению, есть некоторые затруднения. — Меня очень трогает Ваша любезность, выразившаяся в присылках журнала, цитирующего мои работы. Большое спасибо за внимание. — Я послал Вам уже достаточное количество 4-го вып. книжки «Η. Ф. и современность»[674], — если нужно еще, пишите, пожалуйста, еще вышлю немедленно. Сейчас у меня началась некоторая переписка с «утвержденцами» — боюсь только, что они своей импульсивностью наделают мне неприятностей вроде тех, которые я имел с кламарцами. В сущности, их шумные выступления очень сильно повредили и мне, и видимо отразились на судьбе А. К. Горн<остаева> в смысле ухудшения его положения. Видимо они не ограничивались печатью, а вели разговоры, называя имена и едва ли [не] адреса, а если учесть, что вокруг них вились весьма любопытные персонажи, то последствия от общения с ними были, естественно, не слишком приятны.

Вот о чем я хотел узнать у Вас. Самому мне заводить эти разговоры невозможно. Ведь есть же какие-то организации, ведущие помощь политзаключенным в СССР — я думаю, через них Вы могли бы навести справки о А. К. Горн<остаеве> (он в Кеми, возможно в библиотеке) и возможно, быть может, ему помочь чем-нибудь, а что существенно также, то хотя бы узнать о нем что-нибудь. Только не предпринимайте, пожалуйста, ничего, не снесясь со мной[675]. Вот, в сущности, все, что я хотел написать Вам. — Второй экземпляр «Месторазвития» получил — очень благодарю. Я его использую и, может быть, дам рецензию в Известия Юрфака — если удастся сделать это по времени[676]. Я думаю, что его работа дает немало оснований и для противоположных (анти-евразийских) постановок. Если ничто не помешает, напишу об этом подробно. Я думаю, что Π. Н. С. следовало бы просмотреть издания КВЖД, они дали бы ему очень много материала для его всегда интересных построений.

Пишите, пожалуйста, я буду очень рад, если наша переписка будет чревата многими делами, в которых мы можем согласно выступать.

Ваш Н. Сетницкий.

К. А. Чхеидзе — Н. А. Сетницкому

3 апреля 1933. Прага

3-4-33

Дорогой и глубокоуважаемый Николай Александрович!!!

Читали ли Вы «Скутаревского» Леонова? Прочитайте, там есть весьма родственные нам мысли, хотя и завуалированные, но достаточно четкие.

С новоградцами договорился так, что они будут посылать Вам и НВУ платные номера. Удовлетворяет ли это Вас обоих? — Наша печать замолчала Комаровича[677], как и вообще замалчивает все, идущее на пользу объяснения переживаемого момента. Удивительно скотская и мизерная печать. Было бы хорошо Вам и друзьям (даже не стопроцентным) собраться с силами и выпустить журнальчик, 2-2½ печатных листа, и в нем дать несколько популярных статей по ФОД и широкую библиографию. В последней обозреть т<ак> н<азываемые> пореволюционные искания в отношении пробуждения духа и вычерчивания основных магистралей. Можно было бы рассмотреть: Комаровича, Ваши издания, НВУ, утвержденцев, третьероссов, нас (ЕА), «Завтра», м<ожет> б<ыть>, младороссов, новоградцев. Необходимо показать всем нам (и нашим противникам) — что мы собою являем. Такой журнал хотел было организовать я, но я слишком погружен в кипящий котел суеты, трудно вдаться в потребную объективность. Не сможете ли Вы взять на себя этот труд (м<ожет> б<ыть>, вместе с НВУ). И «Путь» можно было бы подвергнуть критике.

Если бы для этого журнала потребовалось бы мое участие (очевидно под псевдонимом), я мог бы написать о «Смертобожничестве», о книге Ильина «Шесть дней творения»[678], о Конечном идеале и т. д. что хотите.

На меня «Смертобожничество» произвело громадное впечатление. Вы спрашиваете: как перейти к практике? — Надо строить единство одинаково чувствующих людей. Надо искать сходных духом и собираться вместе. Это — первоосновное. А дальше — всеми мерами проводить свои мысли в сознание окружающих: печатно и устно, публицистически и художественно, популярно, философски и теологически. Иных путей нет. Если бы Вы могли прибыть в Европу — при личном свидании многое бы выяснилось… У меня большой соблазн выслать Вам сейчас копию своей статьи «К проблеме идеократии», где я рассматриваю идейно-духовный процесс развития человечества рядом с геополитическим. Но лучше пошлю Вам весь сборник статей (ЕА авторов)[679], он выйдет в конце апреля или начале мая. Из этого сборника Вы увидите: как живет и ищет наша мысль. Безусловно, моя личная задача в том, чтобы подвести сознание друзей к необходимому, неизбежному и высокому синтезу евразийства и федоровства, через приведение этих систем к законченной идеократии под знаком конечного идеала. Мне кажется, из моих последних писем (и также и сборника литер<атурных> статей[680] и той статьи, которая появится в апрельском сборнике[681]) ясно — какими путями лично я иду к намеченной цели. Со смирением и надеждой — решаюсь сказать, что до сих пор все шло как будто удачно. Из Эстонии (где печатается сборник) имею ряд писем[682]. Абсолютно нет времени их здесь привести. Но Вы поверите мне, если скажу, что все они и дают конкретный материал, подтверждающий, что намеченный путь — правильный и что мы уже идем по этому пути.

Мне удалось сговориться с одним агентом-распространителем русских и чешских изданий. Он интересен потому, что ловок и культурен. Дал ему на пробу 15 книг. Просил связать меня с каждым покупателем. Не исключено, что эта линия принесет положительные результаты.

В Харбине имеется моя книга «Страна Прометея», она вышла в Шанхае по-русски и в Чехии по-чешски[683]. Проглядите ее. Там много незрелого — написал ее в 30-ом году. Но сейчас я вижу, что религия предков наших гор — действительно созвучна Федорову. Эта религия гор в моих глазах новое подтверждение, что мать НФФ черкешенка[684]. Ведь Вы знаете из биологии о родовой памяти. Несомненно в НФФ сказалась эта память. Как Вы думаете?

Кстати, заговорил о себе. Журнал «Розгледы», в котором я сотрудничаю, готовит перевод моего очерка о современной русской литературе на чешский язык[685]. Тираж журнала — 25.000. Делайте выводы на тему о популяризации.

Жаль, что Вы не отозвались на письмо Трубец<кого> шире[686]. Можно было бы попытаться шевельнуть его. Он — крупная фигура. В нашем апрельском сборнике идет его короткая статья об автократии[687]. Это — результат четырехлетних усилий возобновить его участие в ЕА, прерванное в период Клямара, черт бы побрал этих фанфаронов и снобов из Клямара, они не лишены талантов, но у них деформированная душа. Известно ли Вам, что Мирский сейчас рецензент «Известий»?

На днях была здесь дискуссия о материализме[688]. Она почти не состоялась, т<ак> к<ак> основной докладчик — Плетнев — переехал в Сербию, где получил место. Я был, говорили Лосский (о Быховском[689]) и Лапшин — взгляд и нечто, причем это нечто состояло из анекдотов. Если бы было побольше публики — выступил бы — о материологизме[690]. Но так как условия боя были неинтересны, — отложил попечение. Лосскому сказал, что Вы его ученик[691]. Обрадовался. Потом ехали втроем в трамвае. По дороге Лапшин опять подтвердил мне, что Μ. Н. Стоюнина вызвала его интерес к Горностаеву[692]. А я предложил ему книжку ПНС о сов<ременной> философии…[693]

Американская книга (750 стр.) вышла 1 марта. Это та, отрывок из которой (о НФФ и материологизме) я однажды Вам послал[694].

Еще по поводу сборника, о котором проектировал (Вашего). В нем можно было бы затронуть и о. С. Булгакова — вовсе не столь враждебного Вам (ср. письмо Куликова[695]), как это кажется издали. Сейчас, при наличии «Пути», «Третьей России» и «Нового Града» — есть смысл затратить энное количество монеты хотя бы на один номер сборника. Его роль и назначение — будителя, ставителя вопросов и вех. Подумайте об этом. Распространить его по Европе беру на себя.

В Вильно у нас (ЕА) группа. Высокого культурного уровня[696]. Не буду называть имен. Важно, что одно лицо из группы — научный сотрудник пр<офессора> Здзехов<ского>. Другое — было председателем на торжестве Здз<еховско>го[697] (50 лет работы). Это удачное обстоятельство многое обещает. <…>

В Лондоне у нас (еа) и лично у меня большой друг, в высшей степени деятельный человек. В период Клямара мы было разошлись. Сейчас, чтоб не сглазить, работаем рука об руку. Он — редактор и создатель нашего америк<анского> сборника. Петр Николаевич Малевский-Малевич[698]. К Федорову он относится со вниманием. Однако серьезного интереса пока не обнаруживал. Возможно, что в будущем ПНММ войдет деятельным участником в то синтетическое плавление, по поводу коего писал выше.

Жду — когда прибудут новые пачки литературы от Вас. Конечно, я не возражаю против указания моего адреса[699].

Вы спрашиваете о проникновении в СССР[700]. Ведь Союз и все мы — сообщающиеся сосуды. То дельное и весомое, что появляется там или тут — рано или поздно — протекает туда и оттуда. Поэтому — надо заботиться (по моему мнению) о создании дельного и весомого. Что касается техники проталкивания, то и ее можно изобрести. Понятно, кое-что уже есть; и понятно же - — подробнее говорить об этом не стоит.

Одно лишь огорчает безмерно: Улита. Она все едет. А вот когда будет? Легко говорить себе: «терпение и труд»… или: «побеждают нервы»… или: «лучшие плоды зреют медленнее» и пр. Но когда прикинешь усилия и результаты — иной раз ощущаешь нечто трагическое. Но согласен с Вами: в таких случаях правомерен лишь один ответ: не идет? — так добьемся, чтобы шло. Не так ли?

Крепко жму руку. Вы ни за что не хотите услышать мою просьбу о фотографии… О своем биологическом докладе скажу потом[701]. Он не так интересен: ни по содержанию, ни по обстановке чтения.

К.

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

15-17 апреля 1933. Харбин

15-17-1V-33.

Я получил вчера Вашу брошюру по литературным делам[702], вчера же прочел ее и вчера же отправил последние два пакета с книгами для широчайшей раздачи. Статьи (вернее, краткие конспекты статей) удачны и даже ударны. Я думаю, что путь через литературу самый удачный и сильнее всего действующий, и сам я, если бы обладал в этой области достаточной подготовкой, пошел бы именно в этом направлении. Из других моих дел я все же хотел бы, чтобы некоторое распространение получили идеи книги «о конечном идеале» — она тоже может действовать на некоторые умы; это иногда проявляется и здесь в весьма затхлой Харбинской атмосфере. — Сейчас я собираюсь отослать Вам следущие вещи: 6 пакетов книг, изд<ания> Эк<ономического> Бюро. Они все предназначены для продажи, если Вам удастся это сделать и, конечно, для использования Π. Н. С., если он того пожелает[703]. Кроме того я посылаю Вам 10 экз. оттисков моей статьи[704], из коих 7 на Ваше усмотрение для раздач. У меня были планы на остаток этого года выпустить еще 4 вып. Ф. О. Д. и то, что имеется еще из III-го тома Ф. О. Д., но сейчас, кажется, это не удастся. Уж очень здесь большой зажим начинается с деньгами. Так что придется ограничиться чешским выпуском «Перед лицем смерти»[705], — если Вам удастся реализовать все посланные Вам книжки. — Только что получил Ваше письмо от 3-IV. Что касается журнала или сборника, то и этот вопрос упирается в тот же денежный зажим. Он ведь усиливается, благодаря положению в СССР — у меня там иждивенцы[706]. Все же я подумаю, что сделать. Вернее всего было бы выпустить второй выпуск «Вселенского дела» — ведь 20 лет прошло со времени первого — есть что подвести в итоге. А. К. Горностаев тоже писал об этом в одном из последних писем своих еще в 1928 году[707]. — Вообще заминки эти до того неприятны и нарушают все планы, что я ведь до сего дня не послал Вам всех своих архивов для передачи в Музей. — Причина простая — те же всем нам общие затруднения, которые усиливает кризис. Что касается сборника, то, конечно, для него материала предостаточно, и не на 2-2½ листа, а на 5-6 наберется. Но я не знаю, удобно ли мне делать это здесь? Может быть, лучше у Вас. Хотя, конечно, все это в сущности мелочи — по-видимому все равно мне придется поднять забрало. Посылаю Вам 10 экз. своей статьи (оттиски)[708]. Получите ее Вы одновременно с этим письмом. Привет и поздравления мои с праздником.

Ваш Н. Сетницкий.

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

30 апреля — 1 мая 1933. Харбин

30-IV и 1-V-1933

Дорогой Константин Александрович,

Я давно не писал Вам. Все обдумывал Ваши мысли по поводу журнала. Конечно, трудно очень мне было последнее время планировать что-либо. Здесь столь сложное положение, что даже мои довольно крепкие нервы сдают. Нужно кому-то сорвать все то, что мною здесь делалось. Алекс. Конст. Горностаев как-то писал, что положение с продвижением в общее сознание идей Η. Ф. таково (1927 год), что только новая мировая война могла бы смешать карты и приостановить нашу работу[709]. Раз это уже удалось — это было в 1914 году, когда намечена была кампания с «Вселенским Делом»[710]. Конечно, сейчас положение несколько иное. Людей, взявших на себя ответственность за это дело, больше и спутать игру труднее, да и сделано много продвижений вперед против того, что имело место в первые годы по появлении моем в Харбине, но, конечно, сейчас обстановка очень тяжелая и приходится учитывать все возможности. Идея выпуска журнала, конечно, очень своевременна. Но вот вопрос в том: как, где, когда и как его выпустить. Я думаю, что выгоднее его выпустить у Вас в Праге. Что же касается меня, то правильнее всего было бы мне (а не Вам) выступать в нем под псевдонимом. Причины тому следующие: 1) в общем сознании, сколько о нем можно говорить, федоровская литература исходит из Харбина — полезно и для дела существенно создать новый центр; Прага в этом смысле весьма удобна (прежде всего, хотя это и «гнездо эмиграции», но все же в ней не имеет места печатание соответственной, одиозной с советской точки зрения, литературы). В Праге по-видимому нет ни одного журнала на русском языке, а потому появление такого издания привлечет к себе всеобщее внимание. При выходе в Праге чего-либо посвященного Η. Ф. Ф., а тем более специального журнала, создаются преимущества сразу: а) нового центра и б) общего внимания. 2-ое — это ряд личных моментов: Вы пишете, что хорошо бы собрать «друзей, хотя бы и не стопроцентных», и при их помощи выпустить журнал или сборник. Дело в следующем: в отношении «друзей» здесь у меня есть личные друзья, но идеологических соратников у меня нет. Вся моя работа здесь (и самая возможность ее) протекала и протекает на позиции «кустяря одиночки». Другой я и не мог занять в силу особенностей и моего личного и вообще «харбинского» положения. Лишь очень небольшая часть людей, общающихся со мной (а вообще сейчас у меня уже очень много знакомых), знают об моем отношении к Η. Ф. Ф. Вообще же это дело рассматривается под углом зрения, который хорошо охарактеризовал Вл. С. Соловьев словами известного генерала:

Конечно, кое-что и в этой среде сделано. По крайней мере, все они знают о Фил. Общ. Дела, но ни личного сочувствия, ни интереса к Η. Ф. Ф. не питают. Некоторое исключение представляет Н. В. Уст<рялов>. С ним у меня хорошие и даже очень хорошие отношения. Ему принадлежит бесспорная честь в том, что он впервые («Из окна вагона») заговорил о Ф. О. Д. и об интересе к ней в СССР[712], а затем его очерк в «Проблеме прогресса», посвященный Η. Ф. Ф. блестящ, но позиция его («не отрицаю, но и не приемлю») она вряд ли удачна и бесспорно не способствует привлечению внимания к идеям, которые нам близки[713]. Напечатание каких-либо его высказываний о Η. Ф. интересно только с точки зрения привлечения внимания к имени. А с этой стороны его статью или заметки по этому делу можно напечатать где угодно. Из других людей, которые знают о Η. Ф. Ф. и даже как будто сочувствуют его построениям, то это все «не писатели». Есть еще три-четыре сов<етских> гражданина того же стиля, но заговорить с ними о том, чтобы они рискнули высказаться по столь неизвестному и несанкционированному вопросу, это значит вогнать их в страх и трепет и тем самым и себе и делу повредить. — 3-е — вопрос лично обо мне — я уже указал, что моя позиция «кустаря одиночки» была единственно возможной для меня эти годы. А ведь создание какого-либо журнальчика это значит выход из этого положения и т. д. Мое офиц<иальное> положение, которое выражено в титулах на заглав<ном> листе «Соев<ых> Бобов»[714], и мой, скажем так, «государственнополитический статус», моя служба на Кит<айско->Вост<очной> дороге — все это вещи, которые хотя и идут вразрез с мыслями, выраженными в Ф. О. Д., но все же во все эти годы именно благодаря им я мог осуществить то, что стало основой и нашего с Вами знакомства. Издание журнальчика здесь привлечет ко мне гораздо более пристальное внимание и заставит, быть может, сделать так наз<ываемые> «организационные выводы», которые сейчас и никому не нужны и преждевременны и, наконец, прямо вредны, поскольку все же продвиженье Ф. О. Д. в родную нам страну и является и все же остается основной задачей. Наконец, 4-ое: до сего времени мне удавалось более или менее благополучно печататься без особенных цензурных трудностей. Хуже всего было с «Очерками»[715], а остальное все — осталось не попорченным. Сейчас новые власти вводят гораздо более серьезный и эффективный надзор за печатью, а путаться с ними и платить взятки и т. под. — все это дело тяжелое и в моем положении очень трудное. — Итак, все выводы: I) издавать журнал надо, II) издавать выгодней всего в Праге (или в Вене); отсюда практические предложенья: видно Вам придется взяться за это дело. Что же касается средств, то я, конечно, приму участие в расходах. Точно об этом участии я сообщу, как только получу от Вас сообщение о стоимости печатания в Праге (или вообще, где Вы найдете нужным). — Теперь о самом журнале. — Первое — заглавие: здесь множество трудностей. Пока у меня в мысли есть лишь такое заглавие: «Вопросы Анастатики» и подзаголовок: «Журнал, посвященный идеям Η. Ф. Ф.» или «Ф. О. Д.» Кроме того журнал должен иметь лозунг: здесь правильно будет взять лозунг «Вселенского Дела» — «Смертные всех стран соединяйтесь». — Теперь: направление — здесь правильнее всего будет указать, что это не революционный и не пореволюционный журнал, а, если угодно, «сверхреволюционный». Именно невнимание к идеям Η. Ф. Ф. и пренебрежение построением Общего Дела ввергли и человечество и Россию сначала в мировую бойню, а затем именно ту страну, которая должна была провозгласить идею воскрешения, но не восприняла ее и не сжилась с нею, постигла кровавейшая революция. Отсюда наш путь: мы ставим себе задачу воссоздать и восстановить эту связь, произвести сращение порванной традиции и зачатки в старом и побеги в новом сознании осветить и освятить тем, что мы считаем родившейся русской идеей. — Эту тему можно развивать весьма пространно. — Журнал должен состоять из четырех отделов: статьи, дискуссионный отдел, библиография и обзоры, материалы, — Можно в будущем ввести в его состав и литературно-критический отдел, но сейчас я не вижу материала этого рода. Сроки выпуска — прокламировать можно 3-4 раза в год, но хорошо, если удастся выпустить 2 раза, хотя бы в начале, а там видно будет. — Для журнала у меня найдется много материалов и статей, как написанных, так и могущих быть написанными. Я сегодня же примусь за переборку своего архива. В нем имеется «Открытое письмо к Уэллсу», писанное еще в Москве[716]. Очерки В. Н. Муравьева «о трудоведении»[717], письма и неопубликованные материалы Η. Ф. Ф. и о нем, статьи «О лозунгах», «О христолюбивом воинстве»[718]. Кроме того, статьи вводные к «Вселенскому делу» (как к первому выпуску напечатанному, так и) к невышедшему из печати, но подготовляемому второму. Туда же следовало бы дать некрологи лиц, стоявших на федоровском пути. Это пока первое, что приходит в голову[719]. Что касается Вас, то я был бы очень рад, если бы Вы дали библиографию по всем выпущенным здесь книжкам (по каждой в отдельности), не говоря уже о том, что еще удастся сделать. Для второго выпуска можно было бы дать и те вещи, о которых Вы пишете: т. е. оценку т<ак> наз<ываемых> пореволюционных течений в их отношении к Ф. О. Д.[720] и вообще подготовить материал. Было бы уместно объединить все те высказывания о Η. Ф., которые Вы имеете от Ваших корреспондентов[721] и т. д. — Последняя мысль, которая мелькнула у меня: не рискнуть ли первый номер составить здесь, тиснуть и переслать Вам, но это связано с очень большими трудностями цензурного преимущественно порядка. В дальнейшем Вы могли бы продолжать в Ваших палестинах. — Но пока надо подождать. — Я, в частности, жду от Вас следующих вещей: I-ое — Вашей статьи в сборнике «об идеократии»[722]; II-ое — если это возможно и не чрезмерно дорого, американского сборника с переводом статьи Вашей[723] — Кстати, я ошибся, думая, что по-французски имя Η. Ф. не упоминалось. В журнале «Irenikon» т. V № 5-6 1928 года есть очень приятный мне отзыв на I-ый вып. Ф. О. Д, написанный очень хорошо осведомленным человеком, видимо читавшим или В. Н. Муравьева («Овладение временем»), или отзывы на его книгу[724]. — Меня очень обрадовало это обстоятельство. Теперь Ваш американский сборник тоже шаг вперед. Остаются южнославянские страны, и романские, а там, может быть, и удастся сдвинуть и советскую махину. Искреннейший мой Вам привет

Ваш Н. Сетницкий.

К. А. Чхеидзе — Н. А. Сетницкому

12 мая 1933. Прага

12-5-33

Дорогой и глубокоуважаемый Николай Александрович!

Получил письмо Ваше от 17-4. Спасибо. Чрезвычайно доволен, что в общем мой сборник Вас удовлетворил[725]. Признаюсь — с некоторым нетерпением и отчасти опасением ожидал Вашей оценки. Согласен — статьи носят схематический характер. Это объясняется всем: мало времени, мало знаний, мало средств — более 3-3½ печатных листов поднять был бы не в состоянии. Пакеты с книгами прибыли, но не указана цена книг. По-видимому, я должен взять на себя роль «букиниста» и назначать цены по усмотрению и в соответствии с рынком? — Приложу усилия быть «на высоте».

Как уже писал — «О конечном идеале» отправил Чуеву (никак не соберусь сделать выписки из его любопытнейшего письма[726]) — вскорости отправлю и Куликову[727]. Куликов усиленно бедствует. Часто не имеет на марку, этим объясняется нечастота нашей переписки с ним.

Работа Ваша «Рос<сия>-Кит<ай>-Яп<ония>» превосходна. Отдал по экземпляру в библиотеки, о которых можно сказать, что они уже и на ладан не дышат — выдохлись в денежном отношении, но книги там читаются. Передал ПНС и пр<оф>. Лосскому. Два экземпляра думаю продать — оба в библиотеки Мин<истерства> Ин<остранных> Дел. Т<аким> о<бразом>, у меня ничего не осталось и нуждаюсь в подкреплении.

Мне думается, дорогой Николай Александрович, что для ради актуализации ФОД’а следует все-таки попробовать поднять издание того сборника, посвященного критике и развитию пореволюционных идей, о котором шла речь в последних наших письмах. Этот камень, упав, несомненно вызовет волнение разнообразных кругов и глубин. Если дать систематический обзор Е<вр>а<зийст>ва, Нов<ого> Града, Утверждений, Боранецкого, Дмитриевского[728], Пути, младороссов, нац<ионал>-большевизма и др. течений; если при этом дать несколько оригинальных статей по идеократии и ФОД — то, в общем, получится серьезная, впечатляющая вещь. Вы спрашивали — каковы методы продвижения наших установок — метод творческой популярной критики кажется мне наиболее целесообразным. К изданию мы можем привлечь НВУ (под псевдонимом), поэта Н<есмело>ва[729], м<ожет> б<ыть> кое-кого из Утвержд<ений> и, по обсуждении персональном, — отдельных е<вр>а<зий>цев.

Кстати, о е<вр>а<зий>цах. Мы здесь время [от] времени собираемся и делимся разнообразным материалом. На прошлом собрании ПНС говорил о Вашей книге[730]. И при этом добавил, что просил бы меня выяснить — каким образом случилось так, что Вы, разбирая в своей книге проблемы, существенно связанные с ЕА проблематикой, не обмолвились о е<вр>а<зийст>ве. Я ответил, что, во-первых, спрошу Вас; во-вторых, что Ваше положение принуждает Вас к разнообразной стилистике и пр. Что, дескать, возможно предположение о намеренном умолчании. Пожалуйста, дорогой Николай Александрович, отзовитесь по этому поводу[731].

На этих днях спрашивал др. Новотного — был ли он уже с докладом о «Феодоровиана Прагенсиа» у г. Директора[732]. Получил утвердительный ответ. Г. Директор Музея всячески приветствовал нашу инициативу и просил д-ра Нов<отно>го познакомить его со мной. Текст обращения (копию его Вы имеете)[733] они оба одобрили. Так что, как видите, — медленно, но в общем успешно здешняя акция приближается к поставленным (увы, частичным) заданиям.

Кажется, писал уже Вам о том, что в конце мая, в Эстонии, в Нарве, должен выйти очередной ЕА сборничек «Новая эпоха»[734]. В нем примут участие: ПНС, Н. С. Труб<ецк>ой, Π. Н. Малевский-Малевич, м<ожет> б<ыть>, Η. Н. Алексеев, С. Д. Бохан[735], я и др. Основная тема: идеократия в связи с экономикой — в частности, проблемой автаркии государств-миров (государств-материков).

Теперь о «Перед лицом»[736]. Я договорился с чешским издательством (которое издало мою кигу о Кавказе) «Квасничка и Гампль» так. Оно берет на себя хлопоты по изданию и распространению брошюры. Продажная цена — 3 кроны делятся так: крона издателю, крона посреднику, крона нам. Тираж — 1000 экз. Предполагаемый срок выхода — сентябрь. Издание обойдется в 700 кр. Перевод — около 200 кр. Так что надо будет иметь приблизительно 1000 кр. За первую пачку присланных Вами книг я рассчитываю получить 500 кр. Крон двести — двести пятьдесят постараюсь выручить еще. Но я еще не знаю — как это выйдет. Так что, если можно, в течение лета переведите мне, пожалуйста, крон 300. В случае каких-либо изменений — дам знать. Извините, что плохо напечатал, Не лента — сплошное издевательство.

Шлю много приветов.

Ваш К.

Н. А Сетницкий — К. А. Чхеидзе

18 мая 1933. Харбин

18-V-33

Дорогой Константин Александрович,

Одновременно с этим письмом я посылаю Вам вводную статью к «Вселенскому Делу», а также не напечатанную в свое время статью Муравьева (В. Н. — ныне покойного) а также статьи и материалы, которые по некоторой преработке предполагаю поместить. Все эти материалы не откажите сохранить сначала у себя, а затем, если вопрос с изданием разрешится благоприятно, передайте, пожалуйста, в Музей[737]. Если же мне здесь не удастся почему-либо выпустить этот №, то тогда придется уже Вам заботиться об этом деле. Из дел разного рода тороплюсь известить Вас, что получил после большого перерыва письмо от Н. А. Бердяева[738]. Кроме просьбы о пересылке моей книги некоторым лицам оно содержит интересные сведения об оживлении интереса к Η. Ф. Ф. в Париже и о предположениях Н. А. Б. прочитать в будущем году (с сентября повидимому) небольшой цикл лекций, посвященных Η. Ф. Ф. и Л. Н. Толстому. Хорошо бы воспользоваться этим интересом и поместить в «Le Monde Slave» обзор литературы по Η. Ф. Ф. того же типа, как это делал на страницах этого журнала П. Н. С. по другим вопросам[739]. Я мог бы сделать эту работу по-русски, если бы можно было бы договориться с ними. Пока же я посылаю комплект в редакцию этого журнала с просьбой о рецензиях и указанием, что в этом году исполняется 30 лет со дня его смерти. Мне думается, что вообще эту дату следовало бы использовать по возможности для привлечения к ней внимания в самых разных кругах. — В остальном сейчас, конечно, тихо, если не считать политических бурь. Здесь в Харбине тоже начал созревать некоторый интерес к Η. Ф. Ф., но произошло это без всякого прямого моего воздействия, через людей из другого лагеря, отраженным путем через Европу. Я думаю, что это, конечно, очень хороший признак, что идея эта растет из глубины без поверхностного с моей стороны воздействия. Мое положение «кустаря-одиночки» оправдывается едва ли не впервые за 7 лет. Надо ждать, что и в СССР будут после всего, что сделано, нужные отклики. — Пока заканчиваю это письмо — что-то давно нет от Вас вестей; я уже привык делиться с Вами всеми этими планами и получать от Вас отзвуки, которые очень ценю.

Примите мои искреннейшие приветы и пожелания всяческого благополучия.

Ваш Н. Сетницкий.

К. А. Чхеидзе — Н. А. Сетницкому

23 мая 1933. Прага

Пожалуйста, извините меня, дорогой Николай Александрович, что отвечаю с опозданием и кратко. Конец «весеннего сезона» всегда труден, особенно — когда твердо не знаешь: при каких обстоятельствах будет проходить лето… Письма Ваши от 1 и 3 мая получил. Выслал Вам копию своей статьи о идеократии[740] — этим способом Вы познакомитесь с ней недели на две или на три ранее выхода журнальчика «Новая Эпоха»… Надеюсь, сообщение от имени Народного Музея — об открытии Феодоровиана Праг<ензи>а получили[741]. Вчера видел г. Тукалевского, он очень положительно оценивал факт открытия отделения, он уже получил такого рода сообщение. Г. Тукал<евск>ий собирается подробно ответить на письмо Музея[742]. Вероятно, от Вас Музей получит не только ответное письмо? — Два слова к характеристике русской Праги. Тут цветет, в общем, обыватель. Этот обыватель порой занимается политикой, литературой — но подход к этим делам преимущественно личный. Кроме того, тут более или менее утряслись ценности — и основательно покрылись корой. Если еще жива мысль, то это, во-первых, потому, что тут много представителей «пореволюционной России». Во-вторых — много русофилов [чехов], советофилов и коммуноидальной интеллигенции. Так что, с одной стороны — борьба реакционеров-обывателей против пореволюционеров, а с другой — утверждения своего мнения со стороны отдельных группировок — вот что составляет нашу «духовную жизнь». Все это надо иметь в виду, чтобы не обманываться насчет какого-то особого значения русской Праги. Замечательно, что ни один журнал (русский) тут не удержался. Ни одна газета. Существует еженедельник информационного типа, с уклоном к политической сплетне, на основе благонамеренности[743]. Вот и все. Таким образом — Прага как духовный центр — имеет крайне ограниченное значение (говорю о русской Праге). Но Прага как база для расширения вовне — да! Это первоклассный пункт. Срединное положение, терпимость властей, достаточно благожелательная и любознательная среда (народ наново творит свою интеллигенцию) — вот основные черты. Итак, хотя я весь к Вашим услугам по части выпуска журнала — я лишь хотел точнее обрисовать обстановку…. О заглавии журнала еще есть время сговориться, по-видимому самое лучшее — или «Вселенское дело», или «К философии Общего Дела». (Пиша так — все время имею в виду один номер, а не несколько номеров. Несколько номеров — при настоящих условиях — вещь, поднять которую я, например, не в состоянии). — «Открытое письмо Уэльсу», работа В. Муравьева[744] и др. материалы оч<ень> интересны. Но едва ли стоит давать в нашем сборнике много места письмам и тезисам? — Ставлю как вопрос. Ибо — если имеющиеся у Вас тезисы не очень велики, то я со своей стороны предложил бы тезисы своего доклада — но без прений.[745] Опубликование прений, в особенности без согласия пр<оф>. Лосского[746], поставило бы меня в трудное положение. — Иной работы проделать не успею. Так что — если это возможно — приступайте к печатанию № 2-го «Вселенского Дела» (или другое заглавие), пересылайте оттиски сюда — без брошюровки и без обложки. Я постараюсь дать оформление, следуя Вашим указаниям…[747] От Н. О. Лосского имею открытку, он выехал в пятницу 19-V в Нью-Йорк, пробудет в С. Америке до сентября[748]. НОЛ пишет: «сегодня я отправил в Новый Град рецензию на Конечный идеал[749]. Очень благодарю Вас за книгу «СССР, Япония и Китай»». Привожу эту выписку, чтобы иметь случай сказать следующее. И Вы, и я — и все мы, пишущие, хотим, чтобы люди заинтересовались нашими мыслями и высказались по их поводу. Не справедливо ли поэтому принять во внимание, что совершенно так же мыслят и чувствуют наши соседи по поколению? Мы хотим иметь оценку. Не должны ли и мы посвятить часть внимания для оценки других? — Вы, конечно, угадываете, что речь моя — все о том же — о необходимости дать серьезную статью о духовной жизни всех тех групп и течений, о которых я уже несколько раз писал. Я не могу взяться за это. Не хватит объективности — а она необходима (в смысле беспристрастия). Можете ли Вы сделать, т<ак> ск<азать>, оценочное обозрение? — Или, м<ожет> б<ыть>, Н. В. У<стрял>ов?.. Во всяком случае — нечто подобное необходимо. Особенно, если принять во внимание наше желание войти в жизнь. В начале письма Вы говорите, что перед 1914 годом Россия не выслушала и не послушала, и вот — наказана[750]. Но много ли было сделано усилий привлечь внимание к этим вопросам? И какова была форма привлечения внимания? — Если желательно идти к людям — надо найти подходящую форму. Некоторые статьи «Вселен<ского> Дела» трудны, некоторые стихи наивны и плохо сработаны[751]. Надо — по-видимому — обращаться к таким образцам, как Псалмы, как Ветхий и Новый Заветы… Сверх того, надо (по-моему! — я совещаюсь с Вами) — руководствоваться не только своими личными соображениями — но и тем — чем живут люди — что их сейчас больше волнует. Это для того, чтобы найти удобнейший ход к их сознанию и чтобы их сознание было привлечено к трактовке того или иного вопроса в разрезе ФОД<ел>а. Я не знаю содержания статей и материалов, приведенных Вами. Поэтому считайте мои мысли вслух — голосом из публики.

Я не знал, что Вы лично знакомы с Карсавиным, как и того, что были в Кл<яма>ре[752]. И я с ним там же познакомился. Что он тяжелый и резкий человек — это бы ничего. (Признаться, из его цинизма я не вынес впечатления тяжести, а скорее легкости, оскорбительной для автора «Философии истории» и др.) Но в Карсавине (говорю не о том, что сейчас — но что было) есть ряд нигилистических черт. Совмещение «бездн Достоевского» происходит у него в порядке соц-заказа, предъявленного эпохой. Один близкий ему человек, разойдясь с ним, называл его постоянно: «проплеванная душа». Этого бы я не сказал, — да и не настолько близко знаю Льва Плат<онови>ча, но что он циник — это верно.

Л. Н. Лосская на днях говорила мне, что Николай Онуфриевич наверное будет упоминать НФФ и ФОД в своих лекциях[753].

Вы говорите, что соединение ЕА и ФОД продолжает оставаться для Вас неясным[754]. Первое и основное соединение то — что обе системы упираются в идеократию — в поставление человечества на службу идее. А далее — и ФОД, и ЕА — несомненно продукты одного и того же духовного и «геополитического» месторазвития. И наконец — в 1927 году Вы и Ваши друзья сошлись именно с е<вр>а<зий>цами, и ни с кем другим. И позже (через меня) — вновь нашли общий язык опять-таки и исключительно с евраз<ийца>ми, а не другим каким-либо течением. Из Праги, Эстонии и др. мест Вы (через меня) получаете сведения, показывающие что ЕА среда поразительно восприимчива к ФОД. Что эта (ЕА) среда — до настоящей минуты — является единственной, через которую мысли Η. Ф. Федорова непосредственно идут в народ — не народ из эмигрантских кабачков, а настоящий — трудовой и церковный народ.

Я не могу не изумляться (и Вы должны извинить меня!), читая Ваши сопоставления «ФОД и Маркс» с одной стороны и «ФОД и евразийство» — с другой. — Безусловно, поскольку марксизм вошел в русскую современность (судить о глубине вхождения придется не по «Известиям» или воспоминаниям г. Радека[755] и К°), — так же и элементы марксизма вошли и входят в синтетическую систему Е<вр>а<зийст>ва. Однако наши предки — основные — все на Востоке… Итак, прошу Вас, дорогой Николай Александрович, пересмотреть свое отношение к е<вр>а<зийст>ву — в соотношении с ФОД. Посланные мною письма рядовых наших сторонников, прилагаемая к этому письму статья и отрывок из письма[756] — должны явиться иллюстрацией тех положений, о которых я много раз писал.

В последние дни мой добрый друг Андрей Вас. Усачев занялся чтением ФОД. Он не устает делиться со мною своими впечатлениями[757]. И я вновь и вновь воочию вижу — как происходит тот жизненный синтез, о коем речь.

Виделся, наконец, с Б. В. Яковенко[758]. Он оказался интереснее и привлекательнее, чем я ожидал. Рекомендовался «безрелигиозником», но религиозными вопросами занимается. Много пишет. Книга издается, книга пишется, книга готовится и пр. В сборнике в честь пр<оф>. Лосского — на немецком языке — есть упоминания о НФФ[759]. Эта книга готова, но лежит в типографии — нечем выкупить. Но скоро-де выкупим. Я повторил свою готовность снабдить г. Як<овен>ко материалами по ФОД и мы расстались, пообещавши друг другу новую встречу — в располагающем к беседе месте (этот раз говорили на лестнице).

Видел председательницу чешского филос<офского> кружка. Предварительно уговорились, что буду у них читать доклад в начале осени.

Сегодня между 3 и 4 час. дня увижу переводчицу «Перед лицом» с готовым переводом[760]. Как уже и писал — рассчитываю выпустить брошюру опять-таки осенью.

Не думайте, что я в свое время поговорил-поговорил о выставке[761] и потом забыл. Нет. Но более достижимые дела встали на дороге — их и пришлось делать. Рассматриваю эти дела не как препятствия к выставке, но как укладку пути к выставке.

Крепко жму руку и искренно приветствую,

Ваш К.

23-V-33

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

5 июня 1933. Харбин

5-VI-33

Отвечаю сразу на два Ваших письма, дорогой Константин Александрович, от 23 и от 19/V. Меня очень порадовало письмо из Музея, которое я получил одновременно с Вашим, датированным 19-V. Я уже ответил им — сегодня послал письмо о том, что буду пересылать им свои материалы, посвященные федоровским делам[762]. В первую очередь посылаю им письма А. К. Горностаева ко мне за годы 1925, 26, 27 и 28, а всего 33 письма[763]. Затем тем же порядком исподволь отправлю свой архив, относящийся к Ф. О. Д. и работе по ее проведению в жизнь. — Я хочу только обеспечить за собой право публикации в течение ряда лет и какой-то минимально обеспечивающий от возможных неприятностей порядок, при котором к этому архиву допускались бы только верные люди (и осторожные). Об этом я им написал.

О статье Вашей — она интересна, но, конечно, трудно о ней говорить в письме. Вы сами пишете, что Вам работать приходится на бегу и «на галопе»[764]. Это вносит в Ваши статьи (то же есть и в «Тридцатых годах» у Вас и в Вашем сборничке[765] — там, впрочем, меньше) некоторую торопливость. Вы точно торопитесь вогнать в четыре странички возможно больше материала. Хорошо, что он у Вас есть, это чувствуется, но не всякому читателю это ясно. Теперь буду ждать выхода Вашего журнальчика[766]. — Очень интересно то, что Вы пишете о Праге. Я расценивал ее не как «духовный» центр, а как базу для расширения вовне не только по русской линии. Русская — в Праге хороша тем, что, видимо, здесь имеются связи со всеми славянскими странами и лимитрофами, а кроме того, важным мне кажется связь с немцами, особенно теперь. Что касается журнала, то я думаю, что Вы получили уже часть посланных Вам материалов. — По ним Вы можете уже частично судить о том, что представляет мой архив. Буду ждать Ваших соображений. О сроке выхода журнала: чтобы начать, надо две или три статьи, а они не готовы и идут туго. Кроме того, мне интересно Ваше мнение. Все написанное и приведенное в порядок я хочу пересылать Вам и после только пустить в печать. Тем самым, как Вы видите, это дело отходит до осени, т. е. примерно до августа-сентября. — Теперь о «пореволюционной» статье: я не чувствую за собой сил написать ее даже с чисто фактической стороны. Может быть, Вы написали бы ее, а я в лучшем случае дополнил бы? Н. В. У<стряло>ва привлекать к этому делу затрудняюсь. Ведь он все рассматривает под углом зрения конкретной политики, а это вряд ли для Ф. О. Д. приемлемо. Ваша необъективность лучше его объективности (пишу это потому, что думаю, что к Η. Ф. Ф. он ведь относится, в сущности, отрицательно[767]). Относительно вып. I «Всел<енского> дела» я вполне разделяю Ваше критическое отношение к нему (одни опечатки чего стоят!?), но, конечно, значение этого сборника не в его содержании, а в самом факте его выхода.

Теперь об ЕА. — Я хотел бы отложить спор по этому вопросу до личной с Вами встречи. Было много оснований для того, чтобы пути Η. Ф. Ф. и ЕА скрестились, но я думаю, что центр тяжести был в чисто практических моментах. Сейчас же я с особым удовольствием могу сказать, что в Е<вр>а<зийц>ах мы имеем дело с наиболее зрелыми «пореволюционниками» (если можно так выразиться). Вообще же Вы не можете представить себе, насколько для меня сейчас драгоценно общение с Вами и Ваше стремление перевести идеи Ф. О. Д. в плоскость практики. То же скажу и о письмах Ваших единомышленников, которые Вы мне присылали и присылаете. — Кстати, о статье Чуева — она очень удачна в качестве листовки. Пожалуй, он лучше всех уловил дух единства, которым наполнена Ф. О. Д. — Если будет у меня возможность, я ее тисну в виде листовки и пошлю Вам для пересылки ему[768]. Для очень широкого круга она весьма вразумительна. Что до выписок из письма И. С. С<нетко>ва[769], то естественно его смущенье относительно того, что из Ф. О. Д. берут по частям, «сектантски». Если нельзя сейчас еще добиться полного принятия этого учения, то пусть берут по частям — это, мне думается, — не должно смущать.

Вот, в сущности, мои дела и важнейшие вопросы; я жду 1) Новую Эпоху, 2) американскую книжку, 3) Acta, 4) книгу Яковенки[770] — Что касается денег, то они у меня отложены и завтра собираюсь купить чек[771]. Сообщите, как у Вас обстоит с семейными делами и прочими обязательствами, — если Вы свободный человек, то, может быть, Вы могли бы двинуться на Д<альний> Восток — очень нужно было бы повидаться и переговорить лично.

Приветы мои Вам самые искренние.

Ваш Н. Сетницкий.

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

22 июня 1933. Харбин

22. VI. 1933

Я не успел отправить Вам уже написанное письмо[772], как получилось Ваше письмо от 9-VI-33. Вы безусловно правы в том, что пишете о «разворачивании» (прибавлю от себя) фронта и (думаю, что это главное) о перебрасывании идей Η. Ф. Ф. в Союз в новом и оплодотворенном виде. Мне думается, как я уже писал, наступление идет преимущественно на правом фланге, но Союз — это центр позиции и там (при громадной внутренней подготовке — «в узилищах Дух этот дышет»), в сущности, должна решиться судьба боя. Суждение молодого московского философа вполне естественно[773]. Еще в 1923 году мы делали ставку на эти официальные круги. Тогда еще был возможен такой журнальчик, как «Октябрь мысли», где можно было ставить соответственные проблемы, не слишком их, впрочем, заостряя, чтобы не пугать, и, конечно, не называя имен[774]. Но, в сущности, с 1925-1927 годов всякое движение воды в этих кругах прекратилось и идеологический фронт стабилизировался, чтобы не сказать закостенел в «высочайше» установленных пределах. Попытка оживить интерес в этих кругах (1928-29 годы) и выйти из катакомб в «Известия»[775] кончилась печально. — Три смерти (две в ссылке), высылки и прочие неприятности (грубо до 10 человек) и сейчас разгон уцелевших остатков[776]. В этих условиях трудно представить себе, откуда и от кого молодой московский философ мог бы услышать о Η. Ф. Ф. Ведь Калинин отрекся от своего выступления, сославшись на Горького; Горький разъяснил, что его (в 1928 году) попутали «федоровцы», с которыми-де он виделся в Москве (такой факт действительно имел место)[777]. По-видимому, он назвал имена. После этого разыгрались события 1929 года. Источник этих сведений тот самый Знаменский, о котором я уже как-то писал Вам[778] и который явился инициатором этого разгрома. Он так и высказывался, что «федоровцы» — де это весьма опасные и «хитрые» люди — сумели обойти таких простаков, как Горький и Калинин. О Η. Ф. Ф. в СССР знают круги: разосланной по медвежьим углам интеллигенции, последнее время — церковников (но слабее) и небольшая группа лиц, непосредственно общавшаяся с теми лицами, о судьбе которых я писал выше. Вообще, в 1928 году моя оценка количества людей, на которых можно было опереться, сводилась к 100-120 лицам хорошо сравнительно знающих Ф. О. Д. и даже весьма в своем роде активных. Но среди них едва ли можно назвать одного или двух, которые могли бы иметь какое-нибудь отношение к официальным кругам, и вообще лиц, которые имели бы случай встречаться и разговаривать с представителями официального мировоззрения. Надо сказать, что уже в 1928 году (последнее мое пребывание в М<оскве>) разговоры и встречи сильно сократились. В 1923 году первое мое сообщение по моим разработкам, которые Вам известны как книга «О кон<ечном> ид<еале>», собрало 25 человек (конечно, среди них не было ни одного вузовца и, конечно, ни одного коммуниста), а последнее — даже 35 (уже в 1925 году). В 1928 году компания из 5 человек была наиболее широкой и я уже почти не чувствовал в ней той свободы и спокойствия, которые были еще в 1925. Отсюда все качества! Я не представляю себе разговора в СССР на эти темы вне круга абсолютно друг другу верных людей и почти не допускаю возможности постановки ни одной из проблем с упоминанием имени Η. Ф. Ф. в кругах т<ак> наз<ываемой> «новой интеллигенции». Единственно, кто может говорить об этом и интересоваться соответственными учениями, это агенты соответственных учреждений, коим по долгу службы надлежит все это знать и изучать. Один из таковых в свое время, приставленный к Горькому, и спровоцировал А. К. Горн<остаева>. Правда, на свою же голову. — Все это, как мне кажется, достаточно ясно рисует картину. Конечно, это не значит, что в СССР нет почвы для роста этих идей. Трудно уяснить, почему именно там, где эти идеи бурно прорастали и по всем данным должны были дать богатейший урожай, именно там их прибило морозом крепче крепкого. Как бы там ни было, но мне думается, что начиная с будущего года к 1935 там созреет почва для движения новыми методами всех наших вопросов. С этой стороны очень важно было бы всю фед<оровскую> проблематику в каком-то переработанном виде поднести сейчас этим новым кругам. Ведь 1000 тренированных «философов» это, конечно, не плохой кадр и, может быть, начать с них было бы правильно. С этой стороны интересно Ваше впечатление о моих «кит-яп-союз.» писаниях[779]. Годятся ли они для такого продвижения? И что в этой области можно было бы создать? <…>

Меня очень интересуют Ваши сообщения об Америке. Пока там о Фед<орове> кое-что знает (но вполне пассивно) Пит. Сорокин[780]. Туда поехал Н. О. Лосский, обещавший упомянуть о Η. Ф. в лекциях[781]. Туда же (или там? не знаю) издана книга Мал. — Малевичем, где есть упоминание о Η. Ф. Ф. в вашей статье[782]. Теперь Ваше сообщение об Никандре Ст<р>ельском[783]. — Еще в 1923 году мы много думали об Америке и резонансе Ф. О. Д. в американской среде. По-видимому кое-что делал Г. Г. Гребенщиков[784] (в виде скромных разговоров). Сейчас для американцев наиболее правильным было бы связать идеи Ф. О. Д. с технократическими изысканиями. Именно на эту тему следовало бы поговорить с Вашим новым знакомцем.

Теперь два слова по «личному» (если угодно) вопросу. Вы совершенно напрасно думаете, что я мог и могу обидеться на какую-либо резкость. Сам я тоже и резок, и довольно прямолинеен. Ведь иначе я не рискнул бы так много писать Вам, ни тем более загружать Вас своими и прочими делами. — За Вами я не числил и не числю никакого (как Вы пишете) «промаха» и Вам совершенно нечего заглаживать. — Ваши же труды по продвижению Ф. О. Д. для меня неоценимы тем более, что они для меня явились в тот момент, когда я начинал очень остро ощущать удручающую пустоту и особенно усилившееся впечатление «почти бесплодности» моих усилий. Они были тем более драгоценны, что по времени совпали с известиями о смертях в СССР моих друзей и с сообщением, что вряд ли есть надежда увидеться с А. К. Г. ранее 1939 года[785]. — Отсюда делайте сами выводы.

Статью Вашу (Антиномии)[786] прочел. — Я думаю, что она хороша, особенно учитывая европейскую среду. Я боюсь, что для них нужен другой язык (особенно для англичан и американцев), но чехи все же нам близки. В Вашей манере есть что-то от Блока.

Книжку об СССР уже послал. «Об Искусстве» и «Орган<низацию> мировозд<ействия>» пошлю на этих днях штук по десять[787]. — Я уже спрашивал Вас о Ваших личных делах: меня интересует, сколько прожит<очный> миним<ум> в Праге? и насколько Вы свободны в смысле передвижений? Все это я спрашиваю не из любопытства, а глав<ным> образом думая о средствах — смешно загонять Вам все время на уроки.

Вот пока все. Примите мои искреннейшие приветы

Ваш Н. Сетницкий.

К. А Чхеидзе — Н. А. Сетницкому

14 июля 1933. Прага

14.VII.33

Дорогой Николай Александрович!!! Письмо Ваше от 21-VI получил 5-го июля, но еще дня за два до этой даты почувствовал некоторое недомогание (что случается весьма редко), пришлось немного полежать. А вслед за тем — уже поправившись — занялся «организацией» своего летнего времяпрепровождения. В результате — пишу Вам лишь сегодня, в адской глуши, вдали от Праги и культурных мест, что наполняет меня большим удовлетворением. Рассчитываю пробыть здесь до августа, так что будущие свои письма, как и раньше, пожалуйста, адресуйте на Прагу… О чуевских листовках (первой партии) уже сообщал[788]. Дня два назад (11-го) получил пачку японских брошюр[789]. Спасибо — разошлю их в скорости.

Не удивляйтесь поведению почты в ваших — в общем и целом — достаточно «злачных» местах. Это происходит всюду. Вещь (в массовой форме) бессмысленная, но — это «традиция». Значит — «и п-о-к-оряйтеся!» <…>

Представьте: уже две недели, как я отправил письмо в редакцию «Нового Града», вложил купон международной почты — на ответ — и эти горе-интеллигенты до сих пор «никак не рефлектуют». Этот малюсенький примерчик — страшно характерен для подобного рода «спасателей», «деятелей» (с ударением на я) и пр. Им двух гусей пасти поручить нельзя — растеряют. В их интересах расширить сеть влияния, завязать связи и т. д. Нет — они (говорю о типах, не о лицах) -ревнуют, ревнуют всех и ко всем, смешно и наивно «берегут свое стадо» и «не общаются» с инаковерующими.

Больше всего тут детскости. Но детей необходимо воспитывать, подчас и наказывать. Эти люди лепечут что-то о борьбе с коммунистами. Те, кто нюхал эту борьбу на близкой дистанции, — весьма иронически относятся к подобного рода «акциям». Не забывайте, что отцы Церкви определили глупость как «ад всесмехливый» — итак, ради Бога, — как не смеяться?!

Г. Лаговского[790] лично не знаю, но издали слежу за его путем. Он довольно искренен, в нем есть чистота. При иной обстановке та доля сентиментальной набожности, какая ему отпущена, была бы удовлетворительной. Т. е. — он смог бы «вырасти», «выйти в люди» (не в масштабах «христианских мальчиков», а серьезно). Но — он «начал» слишком рано. По нашим временам — это скорее плохо. За ним — «ни опыта», «ни страстей», «ни страданий». Сплошная благонамеренность… Ваша книга его «напугала» — пишете Вы. Иначе и быть не могло. Когда-нибудь просто необходимо было бы заняться своего рода графиком религиозных типов современности. Если будете ему писать — посоветуйте заняться Мальвером, Немоевским[791] или хотя бы даже отечественными — Розановым, Николаем Морозовым… да, наконец, пусть о. Флоренского читает… Большинство из них, дорогой Николай Александрович, дыромолы. Только дыры разные. А чуть свежее и грозное дыхание истины — уже и страшно. Безусловно, необходимо Вам ответить на отзывы. Но — сделайте это для ради общего дела — без смущения — ответьте не только на печатные отзывы, но и на письменные. Вне всякого сомнения — сейчас — самая важная литература — это «личная» переписка. Беру это слово в кавычки, так как сейчас все наоборот. Общественная литература (эмиграции) занимается более или менее личными делишками (скучно и приводить доказательства), и лишь в некоторых органах и в личной переписке ряда людей — если и не «бьется трепетное сердце вселенной» (советский стих), то происходит осмысление того, что делается вокруг. Итак — непременно отвечайте (кстати, ответьте и Трубец<ко>му[792]).

Относительно поездки на Д<альний> В<осток> уже писал — и подробно[793]. Пока ничего прибавить не могу.

Целиком разделяю Ваше воззрение на то — где «центр позиции». Ясно — надо ориентироваться на Союз. В настоящий момент главная трудность — в средствах. Людской кадр (для начала) более или менее подобран. Но его стоит мобилизовать и пускать в дело лишь в том случае, если дело будет. Самое неподходящее — это — всполошить и потом оставить без дела — «ввиду отсутствия средств» и пр. Посему — лучше довольствоваться тем малым, спонтанным, самосильным, что есть, и покуда нет серьезных данных для расширения — не предпринимать рискованных шагов… Спасибо за

[Следующая страница в электронной версии отсутствует]

туры, о сращенности современных духовных поисков, жажды дела и ФОД и т. д. Наконец, сказал, как представляю себе нынешние взаимные отношения ФОД и ЕА и как рисую себе будущее обоих течений. Пообещал осенью прочесть один или два доклада на эти темы, а уже сейчас каждого снабдить фед<оровской> литературой (в скобках сказать — большинство уже снабжены)… Такова обстановка. Вы очень помогли бы успеху, если бы смогли как-либо «запечатлеть» свое положительное отношение к ЕА и ЕА литературе.

Надо будет сговориться нам по поводу продвижения ФОД в Америку. С Г. Д. Гребенщиковым я приятельствую уже несколько лет, заочно[794]. Подождем возвращения Стрельского[795] в его палестины.

Я бесконечно рад, что Вы так правильно (с моей точки зрения) смотрите на резкости и «трения». Ужасное положение, когда надо всерьез обсуждать — а тут — думай, то ли слово употребил или не то… А слова Ваши — по поводу моего участия в работе — для меня большая награда; без комплиментов говоря, Вы один из немногих настоящих мужчин, людей — которых я пока что встретил в жизни.

Крепко жму руку, искренно Вам преданный

К.

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

26-28 июля 1933. Харбин

26. VII. 1933

Дорогой Константин Александрович,

Сегодня я получил Ваше письмо от 14-VII-33 и сегодня же начинаю ответ. Я был неаккуратен с Вашими последними письмами и не ответил на два из них — от 14 и от 27-VI; по-видимому, было еще третье, где Вы уведомляли о получении чуевской листовки. Этого я не получил вовсе. Но сколько можно судить, неаккуратность моя оказалась даже кстати, если иметь в виду Ваш выезд из Праги на отдых. Я думаю, что мне удастся подробно ответить на все Ваши вопросы в письмах, а пока я начинаю с центрального и главнейшего. Это Ваши суждения о людях, о средствах и о деле. Бесспорно, как Вы пишете: «Самое неподходящее — это всполошить, а потом оставить без дела — ввиду отсутствия средств». — Мне думается, что дело есть, для которого уже сейчас стоит мобилизовать людей (если Вы правы, что «кадр» в основном подобран, — в последнем я сомневаюсь, хотя Вам виднее). Как я уже писал Вам, основное дело сейчас — это переключить военный раж на творческую работу, на борьбу с природой. А для этого надо, чтобы федоровские постановки были жизненно восприняты не только в эмигрантских кругах. Главнейшая задача ближайших сроков — познакомить с Фед<оровым> и Ф. О. Д. иностранцев. Федоров должен стать для них не только так же известен, как Толстой и Достоевский, а больше и шире. Я думаю, что это задача вполне конкретная и ясная, для которой мобилизовать можно и нужно и для которой эмиграция может быть приспособлена больше, чем кто-либо другой. — То же относительно «средств», якобы-де отсутствующих. Средства эти есть и, в сущности, я их здесь копил с 1926 года. Ведь в 1925 году не было ни федоровской литературы, ни изданий Ф. О. Д. (я в 1923 году получил один из последних неразрезанных экземпляров издания Петерсона[796]; после меня их осталось у него, кажется, два). Говорить о Ф. О. Д. можно было с голоса читавших эту книжку и, в сущности, к такому выкликанию сводилось все, что делал Н. А. Бердяев и С. Н. Булгаков[797] (не в суд и в осуждение им говорю — это все, что они могли сделать, и сделали, конечно, много). Второе «средство», не менее важное — о нем Вы сами пишете, — это именно те самые люди, которых можно всполошить. — Я вполне согласен с Вами, что «пока нет серьезных данных для расширения — лучше не предпринимать рискованных шагов». Но будет ли рискованным делом поставить себе хотя бы такую задачу: заинтересовать иностранцев в Ф. О. Д. при помощи имеющихся уже людей и наличной сейчас литературы? Мне думается, что и на наших головотяпов легче всего подействовать именно с этой стороны (через заграницу и иностранцев). К сожалению, изнутри они очень плохо поддаются воздействию и их самобытность не идет дальше экспериментов 1921 года, который стоил нам 13 миллионов смертей и 1932-1933 годов, которые видимо будут стоить до 35 миллионов. Если к началу 40-ых годов нам не удастся повернуть рычаги в нужную сторону, то мы можем получить, если не бойню мирового масштаба, то новый эксперимент типа нашей мориловки, где количество смертей будет уже исчисляться в девятизначных величинах. Поэтому мне и казалось бы, что вопрос о иностранных изданиях и связи с иностранцами остается весьма важным. Об этом очень много было разговоров после 1921 года и особенно в 1923, но мешал вопрос все о тех же средствах. Эти «средства» мы тогда немного наивно представляли себе в виде некоторого количества денег и делали довольно смехотворные попытки получить их. Конечно, они необходимы, но надо помнить, что они никогда и никак не даются и не дадутся помимо людей. Положение, в котором находились я с А. К. Горн<остаевым>, в котором, видимо, находитесь Вы, хроническое и усугубляющееся безденежье, — неизбежный спутник Ф. О. Д., доколе ориентировка идет на деньги, а не на людей. Хотя и здесь важнейшее и труднейшее то, что люди всегда оказываются тоже безденежными и житейски «непрактичными». Но, видимо, начинать приходится с них. Отсюда все качества и тот порочный круг, в который мы все влезаем: денег нет — нельзя шевелиться, а не шевелишься — нет и людей, которые могли бы поискать и найти деньги и вообще что-то делать. От этого вращения надо отойти, хотя, конечно, это очень трудная вещь. Пока что я наметил на 1933 год попытку ознакомить, хотя бы первично и поверхностно, с Фед<оровым> небольшой круг иностранцев. Для этого и издания «Перед лицем смерти» предпринимаются. Конечно, это экстенсивный пока что метод (бросаешь много семян в пустоту и те же ничтожные «средства» тем самым распыляются), но пока это единственное, что можно сделать.

28. VII. 1933

Продолжаю через два дня. Очень замотался с мелкими делами. Второй важнейший вопрос: это Ваш личный, о котором Вы пишете. Мне, конечно, очень не хотелось бы, чтобы у Вас на почве работы по Ф. О. Д. разошлись отношения с Вашими друзьями и соратниками. И это не потому, что я стремился бы к тому, чтобы как-нибудь внедрять «федоровцев» в какие-то уже существующие группы и группировки. Я думаю, что Ф. О. Д. и так находится вне их и над ними и с этой стороны всякое столкновение и заострение отношений на почве отношения к Ф. О. Д. есть сведение этих высоких дел в низшую, в сущности, сферу. Отсюда для всякого пришедшего к федоровским постановкам остается один принцип (известный уже две тысячи лет): «всяк оставайся в том звании, в котором ты призван»[798]. Поэтому меня очень огорчило бы Ваше расхождение «по идеологическим соображениям» с Π. Н. С. и другими близкими Вам лицами. Конечно, надо помнить, что все такие групповые построения (особенно теперешние), как и надлежит подвластным Мойре богам, которые и завистливы, и ревнивы, и «разят в тыл». Я же со своей стороны постараюсь сделать все, чтобы до осени Вы получили по возможности суждения мои по этой части. Е<вр>а<зийств>о я считаю интереснейшим из всех пока что имевших место течений в среде эмиграции. Правда я не в восторге от него, но оно единственное оправдавшее себя. Мне думается, что оно потеряло те большие возможности, которые для него открывались в 1928-29 году в эпоху Клямара. Перепуг Трубецкого и др., которые шарахнулись от имен Маркса и Федорова, вместо того чтобы переработать то, что давала «Ев<раз>ия», по-моему, очень дорого обошелся движенью. Он породил «активистическую» судорогу обратного свойства, увлек на «политические», а потому сейчас бесплодные и вредные выступления. Я надеюсь, что мне удастся написать до осени статью для № 2 «Вс<еленского> Д<ела>» о пореволюционных течениях и я ее пришлю Вам на просмотр[799]. Конечно, я заранее обещаю Вам смягчить все, что Вы найдете тяжелым для Вас и для Вашей позиции (в сущности, о евразийстве у меня уже написано, но время не позволяет заняться перепиской и правкой — жду, когда будет закончено все).

Теперь несколько слов о моей книге («СССР» и т. д.[800]); конечно, она совершенно не приспособлена для «верующих» людей, — а главным образом для «неверующих». Отсюда особенности ее. Что же касается остальных изданий (которые Вы перечисляете), то, конечно, очень существенно определить степень их действенной впечатляемости. Мне думается, что было бы очень хорошо, если бы Вы нашли лиц, которые могли бы и помимо Вас распространять эти книги. Вас не стоило бы загружать этими делами. Я переслал бы им некоторое количество. Может быть, Чуев, Снетков и др. могли в этом отношении оказаться полезными[801]. Меня угнетают эти завалы печатанной бумаги, скопившейся у меня, а сам здесь, по множеству причин, я в стороне от прямого распространения, да и не имеет смысла здесь шуметь. Через Харбин не идет мысль. Сейчас начали в этом (1933) году немного интересоваться Η. Ф. Ф. после того, как в Европе получился отзвук на мою работу[802].

В Вашей оценке статьи «о хр<истолюбивом> воин<стве>»[803] — мне осталось неясным — возражаете ли Вы против ее печатанья? Вопрос об оценке войны очень сложный и, конечно, его трудно решить в двух словах на десяти страничках. Оправдание войн — дело трудное и вряд ли благодарное, особенно теперь. — Я думаю, что сейчас это один из центральных вопросов, а оценка современной войны, в сущности, переносима на все прошлые войны. Разница между ними не столько качественная, сколько количественная. — Вообще же сборник «Вс<еленское> Д<ело>» очень трудно составить так, чтобы он был живым и заставляющим говорить о себе без постановки таких острых вопросов.

<…>

Ваши мнения о Лукаше и Лаговском сходятся [с] моими суждениями о их путях. Я не следил за ними внимательно, но чувствуется какая-то неопределенность и нерешительность у того и у другого.

На этом позвольте кончить это растянувшееся письмо и пожелать Вам всяческого благополучия. Шлю свои сердечнейшие приветы.

Ваш Н. Сетницкий.

К. А Чхеидзе — Н. А. Сетницкому

15 августа 1933. Прага

15-8-33

Глубокоуважаемый и дорогой Николай Александрович!!! Отвечаю на письмо Ваше от 26 июля. Пожалуйста, подтвердите: получена ли Вами копия письма Чуева, списанная Усачовым[804]? На всякий случай я имею еще одну, мог бы послать Вам. Вторая пачка чуевских листовок пришла 29 июля. Пока что можно удовлетвориться тем количеством, какое уже тут собралось.

Разумеется, намеченные Вами шаги, в смысле распространения влияния идей ФОД, необходимо признать правильными и принять их, как говорится, к исполнению. Передо мною стоят три конкретные задачи: выпуск чешской брошюры, помощь А. Г<орностае>ву и — к декабрю — устройство выставки[805]. Постараюсь все сделать. Как только приехал сюда, был у издателя, но не застал, пойду опять на этой неделе (числа 18-19-го). Думаю, корректура уже готова. Относительно помощи Г<орностае>ву переписывался с Μ. Н. Стоюниной, но переписка не то, что личный разговор. Надеюсь увидать М<арию> Н<иколаев>ну в ближайшее время. Наконец, о выставке сказал несколько слов др. Новотному, оказывается г. Директор Музея ему еще ничего об этом не говорил; как только г. Директор вернется — возобновлю беседу на тему о выставке. Если она удастся (а я не вижу причин неудачи), она будет иметь значение и для русских, м<ожет> б<ыть>, даже по обе стороны рубежа, поскольку «оттуда» следят за культ<урной> жизнью славянских стран.

В моем представлении вопрос о войне и мире, точнее о пропаганде мира, в плане конкретных действий связывается с установлением связей с разнообразными обществами, ратующими за мир. Насколько знаю, в Чехии существуют местные общества и отделения международных. Кажется, большинство из них находится в упадке. Сколько слышал, некоторые из такого рода обществ или кружков подвержены советскому влиянию. Думаете ли Вы, что сближение с этими обществами могло бы способствовать ФОД? Мне никогда не приходило на мысль, что на этих путях может развиваться дело НФФ. Тип пропагандистов мира (опять-таки насколько видел их) таков, что можно сомневаться в успехе предприятия. Это в большинстве малохольные люди, значение их невелико. Мне всегда казалось, что любое дело может быть осуществлено с тем большим успехом, чем большие возможности сосредоточены в руках. Сомневаюсь, чтобы блокирование с обществами мирной пропаганды открывало бы двери перспектив и возможностей.

По вопросу о внедрении идей ФОД мы должны договориться. У меня (насколько понимаю) восточный образ мышления и действия в этом деле. Если Вы помните, история сект Ислама (напр<имер>, в Персии и отчасти Турции) состоит в том, что вновь образовавшаяся секта, для своего утверждения, стремилась захватить власть и распространять свои взгляды и осуществлять реформы сверху, добром и силой — как придется. Точно так же действовали сторонники того или иного церковного направления в Византии. И как думается — это наиболее практический целесообразный способ действия. Но Вы (по поводу возможного моего расхождения с ЕА) пишете, что ФОД находится вне группировок и над группировками. Выходит, что это абстрактная система, которой нечего делать с людьми? — …Сразу должен сказать: ев<разийст>во отнюдь не имеет тенденции к самозамыканию, к мертвенности и под<обное>. Е<вр>а<зийст>во имеет волю к жизни, по крайней мере идейной и организационной жизни. Оно в движении и становлении. Вовсе не исключено, что какая-нибудь часть е<вр>а<зийст>ва даст новое направление в развитии движения — в ту или иную сторону. Как в прошлом, так и настоящем мы не боимся расколов, памятуя мудрое замечание Ренана, что идейная жизнь только тогда жизнь, когда она борется и превозмогает внутри самой себя. Т<аким> о<бразом>, не исключено, что в е<вр>а<зийст>ве произойдут (даже наверное произойдут) перемены установок и мотивации установок. Вероятно предположить, что часть таких перемен реализуется в связи с ФОД. Не в этом корень вопроса. Корень вопроса в сопряжении како веруеши и како делаеши. По-видимому, тут у нас возникает неясность. Догмат «всяк оставайся в своем звании» я склонен толковать с точки зрения социальной, т. е., став христианином (скажем, федоровцем), я, будучи солдатом, не должен стремиться сделаться преподавателем астрономии, а должен осмыслить свое солдатское звание и оправдать его в соответствии с новым образом мысли. Но если речь идет о идейной принадлежности, то как же я могу быть одновременно, скажем, милюковцем и сторонником ФОД? Ведь Милюков говорит, что религия — частное дело каждого[806], а ФОД есть по сути — общая вера и общее дело по этой вере?! — Отличительной чертой евразийцев является сращенность в их сознании мысли и дела по плану этой мысли, ведь каждая социально значимая мысль содержит проект действия.

Из слов моих не делайте того вывода, что сейчас в е<вр>а<зийст>ве наметились расхождения по идейным признакам. Нет, общая борьба давно и сильно спаяла основных работников ЕА. Если случится, что друзья, ближе познакомившись с моими «федоровскими» уклонами, признают их ересью — из этого еще не выводится расхождение по орг-линии. Евразийцем может быть и буддист, и католик. Но мне хочется, чтобы преобладающей идеей была бы идея О<бщего> Д<ела>. Вот почему хотелось бы держать эту идею не вне группировок, а в уме и сердце каждого участника группировок. Если Вам удастся как-нибудь продвинуть ЕА на Д<альний> В<осток> в печати, буду Вам очень благодарен — за себя и за всех е<вр>а<зий>цев.

Касательно 1929 года и Клямара я писал уже, что во всем виноваты Сувчинский и Мирский, отчасти и Карсавин. Все можно делать, но как\ А они вели дело таким образом, что прямо позор. И при этом — личное и бытовое оформление акции Сувч<инско>го было отталкивающим. В этом главное, а вовсе не в Марксе или НФФ. Сравните «Версты» и «Евразию». «Версты» вызвали массу возражений, часть эмигр<антской> прессы бешенствовала. Но «Версты» были ценностью, и с этим ничего нельзя было поделать. И велись «Версты» достаточно совестливо. Но история с «Евразией» — это безобразие: идейное, личное и общественное. И неудивительно, что и со стороны литературной цена этой газетине два алтына мелкой монетой… Вы обращаете внимание на политическую судорогу основного е<вр>а<зийст>ва, но никак не расцениваете моральную сторону дела. Не может быть, чтобы беспримерная жертвенность (участников движения), на которой только и удержалось е<вр>а<зийст>во и сохранило свое имя в книге Бытия, — не может быть, чтобы это осталось без последствий. Если бы не наши внутренние опять-таки моральные язвы — отчасти и недостатки личного свойства отдельных е<вр>а<зий>цев — язвы, [до]ставшиеся в наследство от Клямара, то е<вр>а<зийст>во сделалось бы настоящим идейным и духовным водителем всей пореволюционной общественности. Но этого нет, и вина в том ничья, а наша.

Для того, чтобы возложить на Чуева или кого другого поручение распространять фед<оровск>ие издания, — прежде всего их необходимо снабдить средствами. Для иллюстрации положения скажу, что заграничная посылка печатных материалов обходится 1 кило 10 крон чешских. Внутри Чехии — 1 кило — 5 крон. Среднего качества обед стоит 5-7 крон. Литр молока — 2 кроны. Месячный заработок не всегда достигает 1000 крон, а если принять во внимание, что Чуев работает не все дни недели, то картина сделается еще определеннее. Кроме того, распространение русской книги в Прибалтике всегда рискованно, по понятным причинам. Я получил не так давно письмо с просьбой не присылать книг в Нарву — ибо… это на границе. Вот почему я предпочитал сосредоточение книг у себя. Здесь довольно свободно, кроме того, знают уже меня. Но и мои возможности очень ограничены. Итак, я обещаю Вам запросить Чуева в Эстонии и Куликова в Париже: согласятся ли они взять на себя представительство по распространению (возмездному и даровому) федор<овских> изданий. Если они согласятся, сообщу Вам, но прошу иметь в виду, что Вам придется выделить какую-либо сумму и переслать им, чтобы они могли начать дело. Сказать по правде, сомневаюсь, чтобы они многого достигли, но попробовать всегда стоит.

Статью о христ<олюбивом> воинстве, конечно, надо напечатать. На днях пошлю Вам статью Куликова для Вс<еленского> Дела № 2. Написана она хорошо, а местами и замечательно. Мне надо (согласно его просьбе) оформить кое-что[807].

О поездке на Д<альний> В<осток>, при настоящих условиях, не стоит говорить.

Хотите ли Вы, чтобы я взялся за печатание немецкой брошюры?[808] — Что надо сделать? Узнать условия печатания? — Пожалуйста, инструктируйте на этот счет.

Очень прошу Вас извинить растянутость и рыхлость моего письма.

Я еще не в своей пражской колее. Если Вам не затруднит, просмотрите прилагаемую рукопись Полковникова[809] и потом передайте Н. В. У<стряло>ву. Как его здоровье? Крепко жму руку, искренно Ваш К.

Н. А Сетницкий — К. А. Чхеидзе

31 августа 1933. Харбин

31 VIII 1933

Дорогой Константин Александрович,

отвечаю на Ваше письмо от 15-VIII и стараюсь все вопросы Ваши перебрать поодиночке. Копия письма Чуева мною получена и за нее очень благодарю. Я не упомянул о получении, так как отвечал сразу на несколько Ваших писем. Что касается Листовок, то пока новых не посылаю. Вы получите еще одну посылку — via Singopoore.

Буду с большим интересом поджидать от Вас письма о положении дела с выставкой. Я писал, кажется, что послал книги в Гельсингфорс. Там тоже выставка книг. Был бы очень благодарен, если бы Вы навели справку, будут ли упоминания о фед<оровских> изданиях.

Вопрос о войне и мире, как мне думается, не бесполезно продвигать в соответственных обществах. Конечно, они находятся (и не могут не быть) в упадке. Позиция их (разоруженье) безнадежна. Но надо было бы поставить перед ними вопрос о мире в федоровской трактовке: т. е. не о разоружении, а о перевооружении и обращении войска в научно-испытательную силу (как это говорится в Ф. О. Д.) и обращении оружия в орудия борьбы с природой. Самая трактовка вопроса в «новой» плоскости должна их оживить и взбудоражить и, если хотите, расколоть. Несомненно в их среде есть искренние и думающие люди и эту возможность — через них говорить — не следует упускать.

Теперь о вопросе внедрения идей Η. Ф. Ф. — Ваша трактовка (Ислам — Византия) мне очень понятна; я сам так думал в 1918 году; даже и потом я допускал, что через властное вмешательство много можно сделать. Так что те методы, о которых мечтал Иваницкий (и по-видимому Иона Брихничев[810]) мне не были чужды. — Compelle intrare[811] — вещь весьма соблазнительная. Но вот сейчас на 15 году я думаю, что властвование (соответственно — политика) вещь необычайно рискованная. Опыт Византии и хотя бы того же Ислама показывает, что с него опасно начинать. В той иерархии, в которой наверху находится цель, — политика, т. е. воздействие на массы «добром или силой», как пишете Вы, занимает пятое, а то и шестое место. Поэтому очень рискованно сразу прыгнуть на эту ступеньку. Я думаю, что вне организации (или самоорганизации) художников и ученых, как предварительной, всякое выступление с Ф. О. Д. на политическую почву рискованно и допустимо с множеством оговорок. Отсюда моя осторожность к политическим путям. Сейчас это просто нецелесообразно. Отсюда мое отношение к Вашему положению в Е<вр>а<зийств>е. Важно и существенно, чтобы Ваши друзья знали о Ф. О. Д. Хорошо, если некоторые из них усвоят это учение. Хорошо, если они будут писать и говорить о нем. Но связывать его с политической платформой совершенно невозможно. Единственно, что допустимо в этих случаях, выдвигать отдельные планы и частичные проекты из цикла связанных с Ф. О. Д. В этих условиях провал политической платформы того или иного типа не поражает и не дискредитирует основных положений. Даже самое имя (невольно) — «федоровцы» — осложнило в 1929 году положение моих друзей, т<ак> к<ак> в это же время возникла мистическо-контррев<олюционная> секта какого-то Федорова. Поэтому, например, я очень ценю тот интерес, который проявляет И. Лукаш к Ф. О. Д.[812] и думаю, что нет надобности сейчас менять в какой-либо мере его взгляды и убеждения, связывающие его с «Возрождением» и т. под. Оставаясь на этой почве (как художник), он сделал и сделает больше, чем если бы он начал внедрять построения Η. Ф. Ф. в программу кирилловцев или еще кого-нибудь. — То же думается и в отношении к Вам. Нет надобности заострять отношения по вопросу о Ф. О. Д. до расхождения с е<вр>а<зийст>вом или даже до создания своей группы в его среде. Поэтому, переходя к надгрупповому характеру Ф. О. Д., — я вполне присоединяюсь к Вашей формулировке, где Вы пишете, что хотелось бы, чтобы «преобладающей идеей была идея О<бщего> Д<ела> и поэтому хотелось бы держать эту идею не вне группировок, а в уме и сердце каждого участника группировки». Я ударенье делаю на конце этой формулировки, а поэтому «группировка» для меня отступает на второй план. Если «в уме и сердце каждого», то, конечно, над группировками, партиями и т. под.

По вопросу об Е<вр>а<зийст>ве на Д<альнем> В<остоке> — я думаю, если только мне удастся избыть очередные трудности со служебной и прочей работой, то я попробую написать о Савицком и его работах статью[813]. — Я думаю об этом давно, но очень занят — безобразно, в сущности. Π. Н. С. пока не стоит говорить об этом.

По вопросу о Мирском и Сувчинском. — Я думаю, что их роль была и остается значительной не только в отношении «Верст». «Евразия», как бы ее ни расценивать, была чем-то веским; не только «Версты», но и она вызвала шум и бешенство эмигрантщины. Дело в том, что ведь «личное, бытовое» безобразие Сувч<инского> и К⁰ и моральная неразборчивость его — это все не основания для раскола и судороги. В худшем случае это дело суда, мордобоя, дуэли. Ведь все же при всех обстоятельствах — явно и открыто раскол шел под влагом отрицания возможности связать Е<вр>а<зийст>во с Марксом и Η. Ф. (это и в письме Трубецкого и во всем VI сборнике достаточно отчетливо сказано[814]). Тем хуже для основной группы Е<вр>а<зийств>а, если ему пришлось для ликвидации моральной нечистоплотности и нахрапистости некоторых лиц притянуть расхождение по идейному признаку. Вы ведь пишете, что «в этом главное, а вовсе не в М<арксе> и Ф<едорове>». — Поэтому мне думается, что до тех пор пока эти факты не стали достоянием мемуарной литературы, об е<вр>а<зийст>ве в его современной стадии следует судить по писаниям и высказываниям, а не по оценке Сув<чинского> и Мир<ского>, как не слишком чистоплотных людишек, и даже не по жертвенности участников его. Я вполне согласен, что е<вр>а<зийст>во могло бы стать на челе пореволюционных группировок, но все же не только моральное наследство Клямара этому препятствует. — Я еще не кончил статью о порев<олюционных> групп<ировках>, но чтобы не затягивать дела, посылаю Вам то, что написал о Е<вр>а<зийст>ве.

О распространении через Куликова и Чуева книжек — конечно, здесь я должен положиться на Ваше мнение об этом деле. Сейчас я ничего не могу выделить на распространение книг, но, может быть, они могли бы кое-что сделать, частично продавая книги, а получающиеся деньги расходуя на пересылку и т. под.

Буду с нетерпением ждать статью Куликова. О немецкой брошюре[815] просьба узнать условия печатанья и, если можно, — сметку. Рукопись пока у меня не размножена, как только размножу, пошлю Вам. Надо будет переслать ее Мартину Буберу и Стефану Цвейгу. Может быть, Вы при случае узнаете их адреса — они выбежали из Германии.

О поездке Вашей на Д<альний> В<осток>, конечно, говорить трудно, но думать не мешает. — Мой опыт говорит, что из самых неожиданных мыслей, ничем житейски не обоснованных, вдруг выходят совершенно реальные «бытовые» дела.

Шлю Вам свои искреннейшие приветы и пожелания всяческого благополучия.

Ваш Н. Сетницкий.

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

15 сентября 1933. Харбин

15-IX 1933 г.

Дорогой Константин Александрович,

я как-то очень давно не писал Вам. Основная причина: все не могу раскачаться с сборником[816]. То ли воспоминания 1914 года дают себя знать, или обстановка здесь накаленная, но что-то внутренне тормозит это дело. Статью Куликова получил; она очень кстати. Кроме того, я получил письмо от Чеш<ского> Нар<одного> Музея о получке ими материалов[817]. Думаю отправить еще пачку писем и кроме того материалы из III-го тома. От Вас я хотел бы получить сведения, как Чуев принял листовку и, вообще, какое впечатление производит она на читателей. Мои планы на предстоящий год несколько смутны. Дело в том, что отраженно и здесь начали интересоваться Η. Ф., но пока что в порядке стремления как-то организовать кружок и т. под. Я (в силу особенностей моего положения) склонен уклониться от этого, но, конечно, сделать это трудно и надо как-то ставить точки над и. — Для меня и, главное, для моих друзей по ту сторону это очень невыгодно (хотя последнее время все связи в этом направлении порвались). — В связи с последними публикациями в «Пути» (Артемьев)[818] я думаю, что надо бы опубликовать кое-что из моего архива. Дело в том, что у меня тоже есть кое-какие данные того же стиля. В частности, В. Н. Муравьев был близок и даже очень к этим кругам, о которых так много распространяется Арт<емьев>. Здесь у нас были особые соображения, но, к сожалению, вся эта публика оказалась весьма консервативной умственно и не рискнула пойти на отчетливые формулировки, которые им предлагались, а предпочла расплывчатую мистику гностиков и манихеев, за которой легче скрывать свою собственную пустоту. — Теперь о изданиях — я жду с большим интересом известий Ваших о чешской брошюре[819]. Об английской мне ничего не пишут[820], а относительно немецкой я до сих пор не имею ответа, который позволил бы мне решить ее судьбу. — Мои же планы пока ограничиваются «Вселен<ским> Делом» и, может быть, удастся (выяснится это в октябре) напечатать еще клочок «заметок» об искусстве[821] (в том же стиле и в том же виде). — Вы писали, что собираетесь повидаться или списаться с Лукашем? Как обстоит здесь дело? Мне думается, что стоило бы связаться с ним и отвлечь его от этих неостроумных аналогий эпохи гражданской войны, так напоминающих аналогичные советские писанья, в сторону более глубоких вещей. Ведь даже рынок не требует сейчас этих туркулов и петерсов. Из парижской публики мне кажется интересным еще Ант<онин> Ладинский и, пожалуй, Терапиано[822]. Вообще, Ваша оценка «Чисел»[823] верна, но есть одно обстоятельство очень важное — такое глубокое паденье в смертобожничество само в себе таит некоторые возможности выздоровления — оно лучше, чем пошлятина самодовольства «Последних новостей» и «Современных записок», которые заткнули уши, закрыли глаза и зажали ноздри и уверяют, что все обстоит благополучно. Очень интересной была бы Марина Цветаева (она, кстати, ведь имела некоторую связь с «Всел<енским> Делом» № 1[824]), но трудно ее раскачать. Она не рискует ни читать, ни думать на эти темы, ни тем более писать. Вершина ее был «Тезей» — и в этом непереходящая заслуга «Верст» и тех, кто ее вовлек в это дело. Но пока что при всем ее блеске и насыщенности ее публицистика не производит большого впечатления. — Совершенно исчезла с горизонта Любовь Никит. Столица[825]. Она где-то в славянских странах. Не могли бы Вы что-нибудь сообщить о ней?

Я все собираюсь послать Вам написанное для Вс<еленского> Дела, но никак не выходит у меня о «поревол<юционных> теч<ениях>». — Посоветоваться с Н. В. Уст<ряловым> и вообще посвящать его в эти планы я сейчас считал бы преждевременным. Ведь, в конце концов, он за внешним интересом к Η. Ф. Ф. скрывает несколько пренебрежительное отношение к нему, что вполне понятно для такого гиперрафинированного мыслителя, как Н. В. Поэтому я подготовляю этот сборник в одиночку, а это трудновато, конечно. Кроме того, у меня скопилось много работы по Маньчжурии, которую жалко сбросить и переложить на чужие плечи. Отсюда моя безобразная занятость и утомление. — От «утвержд<енцев>» у меня пока нет никаких вестей. По-видимому они совершенно сходят на нет, особенно, если судить по прессе — собраний их становится все меньше и меньше и публикаций о них что-то не слышно совсем. — Они тоже пока никак не отозвались на книгу «о кон<ечном> идеале», хотя Ширинс<кий> писал, что они собираются поместить отзыв о ней[826]. — Третья Россия тоже как будто не подает жизни. Очень трудно их мне здесь осмыслить (возвращаюсь к статье). Надо будет послать Вам хотя бы то, что уже написано.

Шлю пока свои искреннейшие приветы

Ваш Н. Сетницкий.

P.S. Для выставки пошлю вам первые упоминания о Η. Ф. в япон<ской> прессе[827].

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

2 февраля 1934. Харбин

2-II 1934

Дорогой Константин Александрович,

Я прошу прощения за кривые строки и буквы, т<ак> к<ак> пишу в постели — «флу», как теперь говорят. — По этой же причине письмо мое коротко.

<…>

II. Благодарю Вас за газеты (нарвскую и чешскую)[828]; я уже писал Вам о том, что есть еще и Варшавская (кажется — Молва), которую нужно достать, ибо там в период с 20 по 29-ХII-ЗЗ была статья, посвященная Η. Ф. Ф.[829] — Кстати, и об газетах: — от Вас давно не было писем, а в Ваших заметках на полях газет я усматриваю «полемику» (в зародыше) против статьи, которую я Вам послал о «Ев<разийст>ве и порев<олюционниках>»[830]. — Меня очень смутило то обстоятельство, что Вы как-то восприняли слова об испугавшихся Евразийцах в свой адрес. Они отнюдь не имели и не имеют таких конкретных адресов. — В отношении Вас и Ваших друзей (я имею в виду «молодых», как Вы их называете[831]) у меня всегда и было, и остается чувство глубокой благодарности и признательности за то внимательное восприятие идей Ф. О. Д. и за стремление их передать и расширить. Я только не смешиваю Вас и Ваших друзей с Евразийством во что-то неразделимое и неотмыслимое.

Именно среди вождей евразийства и были отдельные лица, они и проявили с моей точки зрения интеллектуальную трусость перед лицем проблематики, поставленной незадачливыми «клямарцами», одни уйдя («разобидевшись», как Трубецкой), а другие отступив (что тактически единственно возможно) на позиции конкретной проработки частных проблем. — Еще раз повторяю, что меня искренно огорчит, если Вы в какой-либо мере считаете себя задетым этой статьей. — (А иначе истолковать Ваши заметки на газетных полях трудно). — Я, кажется, писал Вам, что самую статью я помещаю с дискуссионной оговоркой.

III. Одновременно с этим письмом я посылаю Вам — 20 экз. оттисков Вашей статьи[832]. Сборник подвигается и в марте он будет у Вас. Этот досадный перерыв в переписке с Вами осложняет очень многое. Я не могу списаться с Вами относительно внешности сборника (пометка: «Прага» будет поставлена) и об обложке. Где делать обложку — в Праге, у Вас, или здесь. И как пересылать тираж и ставить ли Ваш адрес как место выписки. Было бы очень важно мне знать Ваши мнения по этим делам, т<ак> к<ак> по всем моим предположениям книжка эта должна была расходиться не отсюда, а из Праги, как, Вы помните, я Вам писал и как Вы выражали свое согласие на это дело[833]. Кроме того, мне надо было бы знать, сколько денег понадобится Вам для рассылки ее и т. под. вещи. При теперешних средствах связи месячный срок — это очень мало, и я не знаю, как мы с Вами обернемся.

Только что получил вырезку из газеты «Молва», о которой писал выше, т<ак> что Вам нет надобности ее искать для меня.

Шлю приветы и жду писем. Ваш Н. Сетницкий.

К. А Чхеидзе — Н. А Сетницкому

14 февраля 1934. Прага

Дорогой Николай Александрович!

Надеюсь, в скором времени напишу Вам подробно, пока же вынужден ограничиться немногими словами. Я до сих пор не оправился после большого потрясения, отразившегося на моем самочувствии. — Желаю Вас скорого выздоровления! В Вашей (очень дельной и талантливой) статье[834] меня раздражили некоторые пассажи. Вы говорите о нас, основных ЕА, почти иронически — это, впрочем, дело Вашего вкуса и такта; и, в некоторых местах, явно несправедливо. А я ненавижу несправедливость, особенно у близких. Вы пише

[Следующая страница в электронной версии отсутствует]

- летие). На этот раз Директор заверил меня на 100%, что числа 25 апреля непременно откроем выставку. Не можете себе представить, сколько времени берут все эти дела… Посылку Гор<ностае>ву организовать пока не удалось[835]. Не забываю о ней… То, что Вы выпустили несколько страниц из моей работы о идеократии — вполне «Ваша вещь»[836]. Если бы Вы сначала сообщили мне о своем намерении и потом исполнили его, не исключено, что я нашел бы иной способ сокращения или изменения статьи. Но об этом Вашем шаге я узнал (от Вас же, конечно) «постфактум». И тут уже нечего спорить. Однако мне кажется, что как раз в выпущенных страничках содержится наиболее (если не интересная, то) значительная часть. «Федоровцев» упрекают и будут упрекать в вульгаризме и, т<ак> ск<азать>, мелкости мыслительного их плавания, покуда не будут выяснены гносеологические позиции Ф. О. Дела… Понятно, я хорошо понимаю, что моя попыточка опереться на отца Флоренского и вообще приблизиться к гносеологии — не изобилует блистательностью. Тем не менее, если бы от меня зависело сокращение статьи — я выбросил бы многое другое, а эту часть оставил бы. Повторяю — сейчас этот разговор имеет лишь то значение, что всем участникам в разработке ФОД необходимо обратить внимание на гносеологию. <…>

…От Стрельского письма приходят редко. Он сильно занят и не очень вынослив — туберкулез. Кстати, о Стрельском и других. Я никак не могу согласиться с Вашей точкой зрения на соотношения ФОД и ЕА. Понятно, издали все выглядит иначе, нежели вблизи и — нежели в действительности. Вся, так сказать, периферия «федоровства» (т. е. Никандр Иванович Стр<ельск>ий, отчасти Л. Н. Гомолицкий, отец и дочь Боханы[837] — в Вильно, и т. д. и т. д.) почти на 100% только потому заинтересовались ФОД, что ФОД какой-то стороной увязано с ЕА… Вот — новый пример: письмо из Риги, от «организованного ЕА»: — 23-III-34 — «у нас в нас<тоящее> время готовится реферат о НФФ в связи с ЕА религиозным мировоззрением…»[838]. Абсолютно не случайно люди переходят от изучения ЕА к ФОД или наоборот. То и другое — в моем представлении — суть части некоторой большей системы духа и действия: идеократии. Вы выделяете меня. Себя я знаю много лет и не склонен уменьшать собственное значение в некоторых делах. Тем не менее — во имя фактов и справедливости — настаиваю, что: а) без общего ЕА сочувствия ФОД не приобрела бы того значения, какое она приобрела. Ваша ирония относительно «основного» (кавычки — Ваши) ЕА — сплошное недоразумение! Судите сами. Савицкий писал, пишет и будет писать о ФОД и НФФ. Алексеев — писал и будет писать о том же (Савицкий, Алексеев и я — составляем сейчас ведущую силу ЕА). Далее — вся эстонская ЕА группа — искони была в «основном» русле. А Вы знаете — что дала и дает эта группа. Из прилагаемого отчета Вы увидите, что ЕА отношение к Вам и ФОД — отнюдь не диктуется кем-то: оно само собой образовывается из частных столкновений отдельных евразийцев и идей ФОД. Должен заметить, что ЕА движение вообще держится самодеятельностью участников. Мы действительно отбираем годный материал — ибо негодный был бы лишь балластом… В лице Куликова Вы видите новый пример синтеза ЕА и ФОД. Одним словом, я хочу сказать, что если бы Вы поближе узнали моих друзей по ЕА — Вы изменили бы свои мнения и оценки. То обстоятельство, что Н. С. Трубецкой был (и остается) против ФОД — единственный правильный аргумент. Все же остальное, приводимое Вами в доказательство тезиса, что де «основное ЕА» враждебно ФОД — просто недоразумение»!.. Однако бросим это дело. Куликов пишет, что Богослов<ский> институт не отметил годовщину смерти НФФ. Куликов хочет ехать в Афины, совершенствоваться в догм<атическом> богословии, отец Сергий Булгаков похвалил его статью, напечатанную во «Вселен<ском> Деле» № 2…[839] С Куликовым я дружен лет 10-ть. Замечательный парень! — …Варшавская «Молва» закрылась. Это грустно! — Гомолицкий писал, что будут издавать «Меч», журнал. Однако — тихо…[840] Поездке НВ придаю первоклассное значение! — его статья «Пути синтеза» — написана исключительно хорошо![841] — глубина и взлеты; ясность, правильность, смелость, независимость. <…> Из Эстонии имею сведения, что интерес к НФФ и ФОД растет. Некто Макшеев (из известной семьи Макшеевых) пишет об этом подробно Π. Н. С<авицком>у[842], но я, хотя имею это письмо в руках, не в силах перепечатать его! — …Завтра, 30 марта, будет панихида по НФФ. Служить будет игумен Исаакий[843]. Я пригласил небольшое общество, человек 10-12. Потом напишу, как все было… В предвидении выставки Музей разошлет письма по русским библиотекам, кружкам и пр. Надо всегда подталкивать. Надеюсь, люди проснутся и кое-что сделают. Я отчасти продал, отчасти пожертвовал в местные (две) русск<ие> библиотеки книги по ФОД. Расписку в принятых как пожертвование пришлю дополнительно. С продажей дело идет ниже среднего. <…> делаю что могу для добывания монеты, но мало успешно… «Вселен<ское> Дело» постараюсь все же разослать без замедления, как только получу экземпляры… Пожалуйста, верьте, что мои симпатии совсем не из летучего материала. Из того, что в вашей статье было несколько фраз, тронувших меня или разволновавших, — вовсе не следует, что я «разочаровался» в ФОД!!! — К этому письму прилагаю копию протокола от 23 января — я был болен, присутствовать не мог. Вы видите, что ничто не помешало нам, основным е<вр>а<зий>цам, со всем вниманием отнестись к Вашей работе — хотя она и не всюду лестна для нас[844]. Я был задет также и тем, что, будь мои отношения с друзьями похуже, они могли бы сделать из меня смешняка. Сами посудите: я, как сто чертей, бьюсь целые годы над расширением ФОД; работаю среди ЕА и вне ЕА и пр. Вот, в результате усилий появляется сборник. И в сборнике статья, в которой бранят то самое «основное ЕА», к которому я принадлежу! Правда, статья в дискус<сионном> порядке и т. д. Но ведь нигде не сказано о том, что кто-то из ЕА проводил федоровство в сознание современников. А сказано, что мы вели себя дурно в таком-то и таком-то случае… Ради Бога, не поймите меня так, что я хотел бы прочесть что-либо о себе: клянусь, пользы от такого дела не вижу, а вред возможен. Кроме того, мой метод всегда состоял в том, чтобы как можно меньше показываться на т<ак> наз<ываемую> поверхность. Поверхность не люблю во всех смыслах… Итак: охотно бросаю всю эту историю в корзину забвения. Мои слова имеют лишь ту цель, чтобы Вы ясно представили себе здешнюю картину, с ее плюсами и минусами… Сделаю все, чтобы «Вселен<ское> Дело» пошло…

<…> Статью НВ о федоровстве[845] получил. Отличная статья! — в скором времени Вы получите ЕА Тетрадь № 2, где будет моя маленькая статья[846], являющаяся некоторым дополнением к статье У<стряло>ва, хотя написана независимо от него и до него. В том-то и сила идеократии, что она, раскрываясь самозаконно, как онтологическая ступень и данность, предуказывает поступательное движение человеческой мысли и координирует умы разных людей. Еще раз прошу извинить за беспорядок письма! — Шлю много приветов Вам и Вашей супруге! — уже скоро Пасха — поздравляю!!!

Ваш К.

К. А. Чхеидзе — Н. А Сетницкому

14 апреля 1934. Прага

14-IV-34

Дорогой Николай Александрович, поздравляю Вас с замечательным событием — выходом «Вселен<ское> Дело» № 2!!![847] — это именно замечательно и я от всей души говорю Вам, что Вы герой и подвижник. Крепчайшим образом жму Вашу руку. Очень надеюсь, что вслед за первым экземпляром последуют другие. Пока что я лишь подержал в руках сборник. Считаю, что он в высшей степени удачен. Также и внешне издание хорошо, если оставить в стороне вопрос об опечатках. Кто корректирует? — Неважно корректирует… Статья Раф<аила> Ман<овско>го[848] (кто это?) — больше, чем превосходная. Такой спокойной силы я уже давно не встречал! — глубокая, мощная статья. Жалко, нет записок Бартенева С. П.[849] Но, видно, не хватило средств?.. Из стихов Лучицкий[850] лучше других, он прямо хорош. Статьи (стр. 13-100) подобраны отлично. Вообще, весь сборник разворачивается как одна цепь. Это — самое главное. И т<ак> к<ак> это сделали Вы — то трижды и многажды слава Вам!.. Материалы чрезвычайно любопытны. Оставляю знакомство с ними на конец. Письмо НВУ[851] — как всегда умное и зоркое. Это письмо лишний раз убеждает меня, что 0<бщее> Дело — правильная мета. Называть можно и мифом. Христианство — миф, и притом божественный. Хитлер на наших глазах хочет (пардон) сварганить миф. Но — какой!.. Хорошо было бы в будущем дать большую статью о Лосеве. Только с точки зрения Рафаила М<ановского> можно и следует разбирать Лосева… Чуев подвергнулся новой переработке[852]. Вышло отлично. Надеюсь, в будущем распишусь о сборнике пространнее, сейчас перехожу к делам «очередным». В Музее сборник произвел почти сенсацию. Гг. Вольф и Новотный польщены статьей «Федоров<иана> Прагенсиа»[853]. Под горячую руку я сказал, что для выставки недостает книги, изданной в Америке, где в статье «Наука в СССР» я упоминаю НФФ (копию в свое время послал Вам)[854]. И г. директор тотчас решил приобрести эту книгу (раньше стоила 325 крон, а ныне 100 — так падают цены! — книга вышла в Нью Йорке, в 1933 году — есть ли она в Ваших краях?)…

Трудно рассчитывать на продажу д<альне->в<осточных> изданий! — Не говорю уже о такой продаже, когда цена соответствует ценности книги… Уже писал Вам — как идут дела в этой области…

Издание немецкой брошюры постараюсь организовать[855]. На днях видел Сергея Иосифовича Гессена. С осени он будет читать в варшавском универ<сите>те. Мы с ним давно знакомы и почти дружны, сказал бы я, будь мы хотя немного похожи друг на друга. С. И. Гессен не нуждается в комментариях ни как философ, ни как авторитет в глазах немецкой читающей публики. Между нами состоялось соглашение. Предисловию придется уделить не менее 5 страниц, т<ак> к<ак> Гессен хочет сказать особое слово[856]. Такое особое слово он сказать может. Его занятия Достоевским, Комаровичем[857], да и самим НФФ — значительно изменили бывалые установки. Сергей Иосифович сказал при мне, что собирается читать в Польше курс: «педагогика воскрешения». Я поздравил его с этим. Итак, С. И. Г. получит от меня немецкий текст, русский текст, все те издания, какие ему понадобятся, и сочинит предисловие. Как только фин<ансовая> возможность позволит — я постараюсь сдать немецкую брошюру «Перед лицом» в печать… О филологе Петерсоне ничего не знаю. Спрошу Копецкого и Якобсона…[858] Ваша мысль о издании обзора всего, что написано о Ф. О. Д.[859], — своевременна и хороша. Быть может, следовало бы тут же (в обзоре) привести, т<ак> ск<азать>, мелкие материалы, указывающие пути расширения ФОД. Напр<имер>, выдержки из частной переписки, неопубликованные статьи, отзывы, не попавшие в печать только потому, что печать подходящая отсутствует и т. д… Многое уже скопилось у Вас. Кое-что еще подбавлю. Мне всегда казалось, что человек первее и важнее писаний. А такое обозрение — это индекс людям… Возвращаясь к сборнику, должен сказать, что отсутствие указания на его цену несколько затрудняет меня. Правда, экземпляры еще не пришли. Прошу не забыть сообщить о цене. Последнюю страницу вырвал[860]. Думаю, что 120 экз. пока достаточно. Все, кто видел сборник, проявил к нему большой интерес (Вольф, Новот<ный>, Савицкий, Гессен, проф. Вилков[861], бывш<ий> декан Юридич<еского> ф<акультета>; мои частные знакомые, В. В. Вагнер от которого никак не могу добиться статьи о НФФ[862] и т. д.). Ясно, что Куликов, Чуев и Калоускова[863] будут вдохновлены… Придется каждому автору дать по экземпляру. Быстро продать рассчитываю не менее 5-7 экз. и потом еще несколько. В чешской, немецкой и эмигрантской прессе отзывы обеспечены… <…>

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

16 мая 1934. Харбин

16-V-34.

Многоуважаемый Константин Александрович

За множеством мелких дел и планов у меня не остается времени, чтобы написать Вам о некоторых соображениях, которые явились у меня на почве Ваших писем, где Вы упоминаете о Ваших Е<вр>а<зийск>их делах, о съезде и т. под. — Мне кажется, что точка зрения, которую я защищаю, Вам ясна из статей сборника «Вс<еленское> Дело». Но, чтобы быть совершенно откровенным, я позволю себе формулировать свои суждения по этому вопросу[864].

I. Решение каких-либо политических проблем в СССР возможно только силами самой страны. Политический вес эмиграции сейчас даже не нуль, не отрицательная, а мнимая величина. — Отсюда все суждения по этому вопросу, всякая «эмигрантская» политика — или «буза», или, в самом лучшем случае, самоутешение. Это необходимо понять и ев<разийц>ам, и утв<ержденц>ам, и всем, кто не работает и не хочет работать на иностранные контрразведки. — Дальнейший шаг поэтому (с моей точки зрения, единственно правильный и возможный) отказ от «политики» и, конечно, провозглашение этого отказа. За ним естественно в настоящий момент признание того, что политическая линия в СССР и правильна, и оправдала себя. Устряловский политический аскетизм и устарел, и изжит. Необходимо признать не только, что страна идет в гору, но и признать, что это дело существующей власти. Позиции признания и провозглашения, «делегирование» полного доверия и признания «достижений» власти настоятельно необходимы и неизбежны для всех мыслящих кругов в эмиграции.

II. Что достигается таким провозглашением и признанием? Возможность сохранить и сохранять культурно-философские установки. Каковы они? Об этом довольно написано в статье о Русс<кой> Идее. Это не значит, что власть изменит сразу свои историко-философские установки, примет наши и перестроит свою «культурную политику». Да и важнейшим результатом такого признания должно быть не возвращенство и т. под., а фиксирование внимания на разработке и внедрении в окружающую иностранную среду того, что мы понимаем как Русскую Идею, истолкование и объяснение иностранцам существа того процесса, который переживает наша страна, и стимулирование в этой иностранной среде работы в тех же направлениях и разработки тех же проблем под их углом зрения. — Вообще, русские за границей (эмигранты) должны стать истолкователями и факторами русской Идеи в самых разнообразных кругах. Не путаться в политике, не шуметь и топтаться под ногами истории в ее теперешнем (достаточно безобразном) выявлении, а подготовлять почву для новой истории и нового человечества. — Все это кажется мне исключительно важным именно сейчас, учитывая ближайшие события. Обстановка грозная и сосредоточение внимания на политике сейчас опасно вдвойне и втройне. Только исключительным направлением его в сферу культурного строительства можно разрядить хотя бы несколько ту насыщенную электричеством атмосферу, в которой мы живем.

Как Вы видите, мои дела и планы в этой области все направлены почти исключительно в русло пропаганды федоровских идей, но надо, конечно, не только просто пропагандировать, но и заострять внимание ученых и художников на этих идеях в целях рецепции и усвоения их ими в качестве творческо-руководящих начал. Не случайно я ищу философов и поэтов (художников) — с них начинается действие. Очень ценно усвоение этих идей и прямыми деятелями, но в первую очередь следовало бы действовать, переключаясь из одной среды в другую. Поэты и философы только тогда начинают хорошо звучать, когда хоть небольшой резонанс для них подготовлен.

Теперь о прочих «домашних» (если угодно) делах. Сколько послать Вам еще книжек и каких, чтобы Вы могли начинать с немецкой брошюрой? Может быть, можно было бы сделать что-нибудь в стиле Ваших операций с Якушевым[865] в Эстонии, в Варшаве и т. под.? Может быть, в Эстонии могли бы тоже перевести и напечатать «Перед лицем смерти» к 1935 году? То же и в Варшаве? — Здесь намечается литературное оживление. В Шанхае вышел журнал «Врата»[866] и, кажется, он пойдет (хотя он несколько провинциален). Н. В. Ус<трялов> думает об издании здесь альманахов литературно-беллетристическо-мемуарного типа — он хотел писать об этом Вам и просить об участии. Вообще, нарастает волна «культурничества», если только можно об этом говорить в местных масштабах. Мне думается, что надо использовать это все для внедрения тех же мыслей. — Вашу книгу пока не получил[867]. Дело в том, что здесь между Маньчжурией и Китаем почтовая война и связь крайне плоха. Но я очень интересуюсь Вашей литературной деятельностью. Η. Ф. всегда особое внимание приписывал горам (Памир — Кавказ и т. д.)[868]. С этой стороны Ваши писания сугубо интересны. Затем, раз Вы обладаете литературным или поэтическим даром, то это особенно важно: ученые — офицеры, а поэты — генералы в той борьбе, которую нам предстоит вести.

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

23 мая 1934. Харбин

23-V-34

Многоуважаемый Константин Александрович!

Я думаю, что Вы уже получили достаточное количество книжек «Вс<еленского> Дела». Мне кажется, что с ними Вам будет значительно легче разделаться, чем с прочими изданиями. Но кроме того, думается, что эти книжки должны вызвать интерес и к прочим изданиям. Поэтому я хотел бы, чтобы Вы до Вашего отъезда на отдых сообщили: 1-ое — сколько у Вас еще есть книжек и каких, 2-ое — сколько их Вам послать. — Меня интересует их распространение, как и распространение «Вс<еленского> Дел<а>», с многих точек зрения. 1-ое — как едва ли не единственный ресурс, при помощи которого я могу осуществить поддержку Ваших публикационных начинаний (сейчас здесь мои дела заметно ухудшаются — отсюда множество осложнений). 2-ое — как единственный в наших условиях метод воздействия и отбора заинтересованных людей; дело в том, что, как мне кажется, атмосфера сгущается. То напряженье, которое висит в воздухе, очень насыщено грозой, и необходимо иметь максимум (возможный) людей, заряженных федоровскими проектировками, чтобы как-нибудь парализовать нежелательные разряды этой насыщенности. Творческие устремления хотя бы единиц в этом деле, по моему опыту, значат очень много (отсюда и мои попытки направить внимание в сторону иностранцев, способных воспринять идеи Η. Ф. Ф.). Смысл и задача момента — перевести скопленную энергию на рельсы творческого разряда, а не разрушительного взрыва. Вы не можете поэтому даже представить, насколько я ценю Вашу работу среди чехов и статью в «Акце»[869]. Надо по возможности то же сделать в лимитрофах и в Германии. Ведь в последней почти никого нет, кто бы занимался Ф. О. Д. как серьезным делом, а не литературным куриозом. (Между прочим, почему бы Вам не обратить внимание на Прикарпатскую Русь, там как будто много возможностей ознакомления с Ф. О. Д.) — Вообще все это дело требовало бы значительно длительных разговоров и в письме оно не укладывается. — Моя мысль непрерывно возвращается к возможностям встречи — увы, правильнее было бы говорить о невозможностях.

Теперь еще несколько слов о Ваших Е<вр>а<зийски>х друзьях. Мне было бы очень интересно уяснить себе, какова сейчас Ваша периферия, как лично Ваша, так и Е<вр>а<зийце>в вообще и каковы возможности постановки докладов, сообщений и бесед с иностранцами в этих кругах и через этих лиц? Надо было бы поставить вопрос о Русской Идее перед иностранными культурными кругами и, знакомя интересующихся с постановками этого вопроса в прошлом, приводить их к утверждениям статьи Мановского[870]. — Соловьевские наметки, славянофильские домыслы и искания Достоевского и Толстого могли бы послужить фоном, на котором стоило бы развертывать соответственную аргументацию, пока речь идет о литературно образованных и знающих русские дела иностранцах. Для других кругов стоило бы заняться истолкованием в этом направлении того, что совершается сейчас в СССР. — Но все это темы, выходящие за пределы краткого письма. Кончаю и шлю Вам свои приветы.

Н. Сетницкий.

Н. А Сетницкий — К. А Чхеидзе

26 мая — 2 июня 1934. Харбин

26-V-1934.

Многоуважаемый Константин Александрович, получил Ваше письмо от 11-V и спешу послать Вам книжки, которые Вы просите. <…>

Мне очень приятно было прочесть, что Вы «переоцениваете» (в смысле переоценки) некоторые свои мнения по поводу «Хр<истолюбивого> Воин<ст>ва»[871]. Эта вещь действительно насыщенная и не случайно поставлена первой. Ведь надо же наконец подумать над этим вопросом всем тем, кто так щедро лил свою кровь во время гражданской войны. — За что боролись? Не знаю, как Вам, но из здешней публики многие военные так и именовались крестоносными войсками и носили крест на шайках и такой интересный человек, как Болдырев (ученик Н. О. Лосского), формировал специальные крестовые отряды и т. под.

Я кое-что написал уже Вам в связи с Вашим съездом[872]. Думаю, что Вы уже получили мое письмо. Если время позволит, я напишу еще и отправлю со следующей почтой. — Вопрос о моих отношениях с Клямаром, конечно, интересен. Я очень рад прочесть, что Π. П. Сувчинский оказался в отношении ко мне джентельменом[873] и что его ближайшие друзья и единомышленники (Π. Н. С. и Н. С. Т<рубецк>ой) не знали ничего о моих с ним разговорах. Еще приятнее будет узнать и о том, что и Св<ятополку>-Мирскому он ничего не говорил (это вопрос исключительно для меня важный[874] — хотя я не уверен в том, что здесь он сдержал слово). Я просил его о наших разговорах и обо мне не говорить никому. Я не придаю столь большого значения его небрежности в счетах, о которой Вы пишете, ни его специфически направленной на слабый пол обаятельности, но очень рад, что в отношении ко мне и к данному слову он оказался тверд. — Вообще же, что касается «Евразии» и отношений с нею, то очень многое по этому вопросу решалось мною с А. К. Горн<остаевым> в Москве и применительно к московским методам восприятия[875]. Установка Ев<разийств>а на влияние в СССР, которая тогда отчетливо утверждалась клямарцами и Вашими друзьями, была основанием для выбора той линии, которую взял Π. П. С. Я же, зная довольно много о настроениях интеллигентских кругов в М<оск>ве, невольно сыграл в этом деле некоторую роль. Надо сказать, что многое из того, что было напечатано в «Ев<раз>ии», сыграло большую роль и в М<оск>ве. Это двойное наступление, которое началось в 1928 году в М<оскве> и в Париже[876], очень сильно ударило по моим московским друзьям. Отречение Горького[877] и статьи «Евразии» сыграли решающую роль в определении срока ссылки А. К. Г<орностае>ва[878]. Не знаю, но склонен думать, что те же обстоятельства плюс то, что публиковал Артемьев[879], сыграло роль в определении судьбы Муравьева. Думается мне, что в свое время многие пути, по которым события 19291930 г. развертывались, станут ясными впоследствии. Сейчас же, мне кажется, что роль «Ев<раз>ии» и Клямара была провиденциальной. На фоне всеобщего замалчивания Ф. О. Д. шум вокруг Евразийского раскола сосредоточил внимание и на этом вопросе. Те, кто отрицали и боролись против Ф. О. Д., по обычному в таких случаях закону (у Мановского это найдете в конце[880]), оказались [вынуждены] взять на себя защиту и осуществление той задачи и того дела, которое отрицали. Вам в этом повороте принадлежит центральная роль, и я склонен утверждать, что именно благодаря Вашей работе смысл Клямара и стал ясен и в существе он оправдан.

Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

19 мая 1935. Харбин

Дорогой Константин Александрович,

Вот, по-видимому, подошел конец нашей переписке свободного типа[881]. Я давно (9 лет) не был в СССР и не знаю, как сложится возможность поддерживать нам с Вами дружеский обмен мыслями и делами. Это последнее полугодие было очень тяжелым для меня, и мне было трудно поддерживать переписку с Вами. Сейчас попробую свести в коротких словах оставшиеся незавершенными дела и, может быть, кое-что досказать.

Первое — это справки о себе. Информацию обо мне Вы можете получить по двум адресам: один — Москва, Центр, Петровка, Крапивенский пер. д. № 4, кв. 25. Валентине Семеновне Кизенковой[882] (это моя приятельница, которая в курсе моих судеб, — но писать ей нужно только на случай слухов и огорчений со мной), другой адрес — Одесса, Щепкина ул. д. № 1, кв. 5. Анфисе Семеновне Сетницкой (это моя мать, кроме того с ней живут мои сестры Евгения и Татьяна[883]; в случае молчания можно спросить и Татьяну обо мне, но через большой промежуток времени). Я, со своей стороны, думаю, что в самых сложных условиях новогодние поздравления и т. под. кое-что в наших условиях показывают. Все это я сообщаю Вам на самый худой конец; надеюсь же я, что все же некоторый обмен мнений у нас сохранится, тем более что страны наших местожительств вступают в близкие отношения.

Второе — вопрос о книгах и изданиях. На два года я оставляю за собой почтовый ящик № 91. Он будет в распоряжении Степана Николаевича Крестовского[884], моего приятеля и делового поверенного. У него остаются все мои книги и по Вашему требованию он вышлет Вам нужное количество экземпляров. Если Вы пожелаете вступить в более углубленный обмен мнений по вопросам, связанным с Ф. О. Д., то тогда в Харбине будут Арсений Иванович Несмелов (газ<ета> «Рупор») и Василий Константинович Обухов, равно и Николай Григорьевич Третчиков[885]. Написать им можно, адресовав письма на ящик для передачи им. Кроме того, на Дал<ьнем> Вост<оке> остается затронутым и интересующимся человеком Мих. Вас. Щербаков в Шанхае[886]; адрес его — издательство «Врата» (в книжке[887] он имеется).

Третье — дело уже более важное и ответственное. Свой архив: и федоровский, и личный, и переписку — я направляю Fedoroviana Prahensia. Он в двух «местах» (ящик и сверток). Я передаю его г-ну Гейны[888], как об этом была речь. Моя просьба к Вам — договоритесь об его использовании. Все непосредственно связанное с именем Η. Ф. Федорова (рукописи, статьи, материалы) может быть оглашено и оглашаемо и выставляемо. Моя переписка и архив хранятся и остаются в моем распоряжении, не выставляются и без моего разрешения не отдаются никому. Вы можете для внутренних целей и ознакомиться, и использовать переписку мою с Горностаевым (копии которой посылаю — подлинники неудобочитаемы[889]), а также прочесть остальные письма помимо личных. Все это хранится в Музее до пятидесятого года: если я до этого времени не предъявлю своих прав на этот архив, то он поступает в полную собственность Fedoroviana Prahensia с той, впрочем, оговоркой, что если я уцелею до этого времени, то личные мои вещи не подлежат опубликованию. Четвертое — так как не исключена возможность, что я найду еще кое-что из архива, то оно будет храниться у Крестовского. От него надо будет добыть эти вещи.

Пятое — это личное. Как Вы могли усмотреть из переписки моей с А. К. Горностаевым, я кое-что писал и публиковал из написанного в свое время в стихах[890]. Об этом обстоятельстве знает крайне ограниченное число людей. Это дело здесь известно лишь моим родным и близким, Горностаеву и нескольким друзьям его и моим. В Харбине в последние лишь дни об этом догадывается Несмелов. Я вынужден послать весь свой стихотворный архив в Прагу[891] — больше его девать некуда. Я остаюсь заинтересованным в сохранении тайны своих псевдонимов и писаний. Но я очень дорожу своими рукописями и черновиками и особенно материалами. Пишу я уже 22 года и ничего не публиковал долго и потерял в Москве (у Горностаева) многое из написанного. Отсюда мое беспокойство о сохранности этого архива. Мне трудно будет ждать известий от Вас о получении на месте в Праге всех этих вещей, но я очень просил бы Вас немедленно по получении архива сообщить: 1-ое — Крестовскому, 2-ое — мне в Москву. Последнее сделайте такой фразой — «D-r Novotny из Музея шлет привет; он, наконец, получил все, что надо».

Шестое — я послал Вам книжку стихов Яхонтова[892]. Просьба к осени (август-сентябрь) послать 4 экз. в Москву через ВОКС: Горькому, Пастернаку, Литературную газету и библиотеку Союза Писателей. Пошлите так, чтобы нельзя было увязать эту книгу со мной (да и с Вами не стоит, лучше какой-либо чех).

Седьмое. — Не исключена возможность, что мне придется просить Вас высылать в СССР кое-что из тех книжек, которые Вам посланы. Думается, что лучше всего будет высылать их от Pr<agensia> Fed<oroviana> (кроме стихов)[893].

Кончаю, через три часа еду на поезд.

Шлю Вам искреннейшие пожелания всяких благ в работе

Ваш

всегда помнящий и благодарный

Н. Сетницкий.