Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе

Между 28 февраля и 2 марта 1934. Харбин

(Черновое)

Ваши соображения по поводу статьи «ЕА-о и пореволюционники» меня ни в коем случае не удовлетворяют. Они складываются: 1-ое — из голословного обвинения меня в несправедливости и бестактности, 2-ое — из утверждения, что основные ЕА много сделали для ознакомления с Философией О. Д. и 3-е — из ряда ругательств против Сувчинского.

По первому вопросу — я считаю, что мои утверждения безусловно справедливы по двум направлениям: 1-ое — в отношении клямарцев и 2-ое — в отношении Ваших друзей. С точки зрения, которая для меня совершенно обязательна, осведомления и расширения круга лиц, знающих о Ф. О. Д., клямарцы и «Евразия» сыграли исключительную роль. На фоне абсолютного замалчивания интеллигентских эмигрантских кругов и всей прессы имени Федорова (глухие косноязычные упоминания о нем Бердяева[894] не в счет) клямарцы не только фиксировали внимание весьма значительного круга лиц на Ф. О. Д. и на лице ее автора, но и сделали попытку (пусть неудачную) включить эти построения в свою «идеологию» и тем «актуализировать» их. Это обстоятельство несомненно привлекло внимание к Ф. О. Д. самых различных кругов. Что касается «основных» евразийцев, то их отрицательное отношение к Ф. О. Д. точно так же сыграло с моей точки зрения некоторую положительную роль. Тот раскол, который разыгрался вокруг газеты «Евразия», точно так же привлек внимание к имени Федорова, но именно лишь в силу отрицания Вами и Вашими друзьями в 1929 году федоровских построений и возможности и правомерности включения их в Евр<аз>ийские построения. Что это так, то ведь Вы лучше меня знаете документы, где эти положения не только прописаны, но даже пропечатаны[895]. — Совершенно и теоретически бесспорным и вполне справедливым является утверждение, что клямарцы много сделали в деле привлечения внимания к Федорову, что они хотели сделать еще больше и что основные Евразийцы сорвали эту работу в 1929 году.

Это по внешности и формально, но правильными были их построения и по существу и тактически. — Ведь совершенно нет надобности сейчас в 1934 году доказывать правоту их тактической и политической ориентировки. Ни для кого, кто способен вдумываться в формулировки и высказыванья, не может быть секретом, что позиция Ваших друзей сейчас ничем ни практически, ни теоретически не отличается от позиции клямарцев. Вся разница в том, что они не говорят о Марксе и Федорове и не ведут и не пытаются вести никаких разговоров с советскими представителями. Что же касается высказываний, то доклад Савицкого и выступление Антипова месяца полтора тому назад в полной мере реабилитируют позицию Клямара[896]. Ваши уклонисты могли бы целиком подписаться под его выступлением с той разницей, что они оказались и прозорливее и предусмотрительнее (здесь они обогнали и Устрялова — уж на что хороший аналитик, а его прогнозы были менее четки и определенны, чем то, что писалось в газете «Евразия»[897]). Вообще, с Вашими уклонистами произошло то же, что обычно в этих случаях происходит: персонажи оказались устранены, а выйти пришлось на указанную ими линию.

Но не только сейчас приходится признавать правильность линии газеты «Евразия», но необходимо отметить и практическую целесообразность и основательность ориентировки клямарцев на Маркса и Федорова и даже связывание этих столь несходных имен. Эта ориентировка была связана с учетом отношений, которые складывались в СССР, и верная (или вернее основательная) тогда она и посейчас не может быть серьезно оспорена. Неужели сейчас можно найти сколько-нибудь вдумчивого идеолога, который позволил бы себе думать, что 14 (а сейчас вероятно 20) миллионов молодых людей плохо ли, хорошо ли прошедшие марксистскую школу (в 9-летках, Рабфаках, техникумах и ВУЗах), так-таки в 24 минуты сбросят с себя эту выучку и перейдут на какие-то другие позиции (хотя бы евразийские)? Не считаться с Марксом и идти прямым и вульгарным отрицанием его нельзя, необходимо переключение соответственных построений на другие рельсы. Каковы они были для Ваших бывших клямарских приятелей и остаются и для здешних друзей? Все же при всех установках все они объявляли и объявляют себя христианами и православными. А спрашивается, какое же христианство имеет шансы в СССР? Розовое толстовское или сектанское благоглаголание или приправленное ядом нетерпимости и гордыни антониевское благоутробие из Чешских Карловиц? Если учитывать строительно-творческие устремления достаточно больших масс молодежи в Союзе, если помнить об их отношении к технике, если говорить о задачах планетарно-космического значения и об устремлении на борьбу с природой, то нет ни одного направления, кроме федоровского истолкования христианства, которое имеет какие-либо шансы в СССР. Клямарцы это и вполне понимали и на это ставили. Задачей их было установить и фиксировать соответственные пути и подготовить это переключение с элементарной марксистской идеологии борьбы человека с человеком через борьбу с природой на пути перестройки мира. Вообще же для всякого, кто знает хоть немного современные кадры, ясно, что или христианству в СССР не бывать, или оно может возродиться там только на почве христианизации науки и техники, т. е. в направлении, которое предуказано Η. Ф. Ф. Но если такое мое утверждение в отношении советской молодежи, которой принадлежит будущее, может показаться недостаточным, то ведь достаточно проанализировать умопостроение иностранной молодежи. И для нее христианство в его современных конфессиональных формах оторвано от жизни и если оно держится, то лишь при помощи выработанного более усовершенствованного «аппарата» (клира), обладающего более энергичными и давно усовершенствованными методами принудительного (гипнотического) воздействия на психику «пасомых», которыми, к чести ее, не позволяла себе пользоваться православная церковь. — Таковы основания, по которым Клямарцы ориентировались на Федорова. Было бы крайней несправедливостью отрицать за ними первенство, серьезность и значительность этих постановок.

Личные симпатии и склонности отдельных людей, хотя бы и отрицательных по своей моральной характеристике, в этом деле ничего не меняют и не могут привлекаться в качестве аргумента.

Естественно спросить, какова же в отношении Η. Ф. Федорова и Фил. Общ. Дела была позиция «основных» евразийцев. — Здесь можно ответить, представив себе положение, какое мы имели бы, если бы линия Клямара в этом отношении продолжалась бы. Несомненно, у клямарцев не было ни сил, ни духу для серьезной разработки тех проблем, которые они правильно нащупали и поставили (кишка — тонка). Но все евразийцы в целом представляли в этом отношении значительную интеллектуальную силу. Думаю, что не будет ошибкой признать, что к настоящему моменту у евразийцев была бы разработана вполне приемлемая идеология, на которой свободно могли бы сойтись и эмигрантская и советская молодежь, притом без сколько-нибудь острых и болезненных противоречий и ложных компромиссов. Эта возможность была упущена непониманием и нежеланием основных евразийцев вдуматься в установки, намеченные клямаром. Не стоит гадать, но позволительно допустить, что «основных» евразийцев оттолкнула не столько идеологическая сторона дела, сколько то враждебное настроение в эмиграции, которое возникло по адресу газеты «Евразия». Они не пожелали и побоялись оказаться в положении изоляции. Бесспорно, их состояние было тяжелым и трудным. Но вряд ли эмигрантская среда обладает теми ценностями, ради которых стоило бы блюсти чистоту эмигрантских риз. Ваши собственные оценки и эмиграции, и эмигрантской печати — лучший показатель.

Но как же по отношению к Федорову? — Здесь положение «основных» евразийцев не слишком выигрышное. Ваши утверждения о том, что уже сразу же с VI Временника была дана статья Ильина по этому вопросу правильно, но только формально. Ведь статья Ильина, как и статья ей предшествовавшая (Алексеева о марксизме)[898], имела задачей «разъяснить» Федорова и показать, что Евразийцы к нему не имеют и не должны иметь никакого отношения. Беда для Ваших друзей оказалась только в том, что от Маркса им удалось отделаться легко, а выбросить Ф. О. Д. за борт оказалось труднее. Замалчивать же Федорова евразийцам так, как это делает вся эмиграция после Клямара, было и невозможно и [не] к лицу. Искренное и подлинное отношение «основных» евразийцев к Федорову наиболее точное выражение получило в письме Трубецкого, которое Вы мне в свое время любезно сообщили[899]. Что касается последующих годов и остальных евразийцев, то здесь следует учитывать уже новый фактор, которому я придавал и придаю исключительное значение, — это Ваша работа на пользу Общего Дела. Хорошо и в лично моральном отношении Вас очень рекомендует то, что Вы приписываете основным евразийцам результат Вашей деятельности, Вашего энтузиазма, Вашего труда по занятию этим столь «неблагодарным», с ходячей точки зрения, делом. — Что Вы хотели бы, чтобы «основные» евразийцы относились к Ф. О. Д. так, как относитесь Вы, это ясно, но столь же ясно, что Ваши утверждения по этому поводу — лишь проекция Ваших желаний, а не действительность. Ваши молодые друзья поставлены на путь Ф. О. Д. Вами, а статьи Востокова[900] (которые я очень ценю) свидетельствуют только о том, что он вдумчивый и в научном отношении порядочный человек, не замалчивающий фактов и не склонный подобно прочим эмигрантам сбрасывать со счетов федоровское движение.

Теперь я позволю себе остановиться на Ваших порицательных характеристиках клямарцев, и в частности Сувчинского. Я совершенно не знаю его с этой стороны и мои встречи с ним были кратки. Но пусть все то, что Вы пишете о его моральной физиономии, правильно — что из этого следует? Истина не дискредитируется убожеством и даже моральной дефектностью ее провозгласителей, но история говорит, что если истина объявляется в ненадлежащем облачении и окружении, то это только значит, что те прекрасные и во всех отношениях доброкачественные люди, имея уши не желают слышать и т. д. Ведь устыдила в свое время пророка ослица. В некоторых случаях создается положение, когда должны возопить камни. Что же удивительного в том, что, когда мудрые, добрые, чистые и безукоризненные люди упорно молчали и молчат, заговорил Сувчинский, имя которого Вы сопровождаете рядом прилагательных, из которых «нарцисс» самое мягкое? Зло его останется с ним, но никто не вправе говорить о несправедливости, если упоминается то, что он сделал правильного и верного.

Теперь по личному моменту: Вы упоминаете о том, что моя статья, или, вернее, ее напечатанье, — вопрос справедливости и «такта». Что Вы имеете в виду в последнем случае? Если личный момент, то я не думаю, чтобы в отношении Вас я нарушил какие-либо конвенциональные нормы. Статью эту я снабдил дискуссионной оговоркой — это открывало и открывает Вам свободу в связи с участием Вашим в сборнике, равно и прочим близким к Вам лицам, чьи статьи помещены в нем. — «Такт» в отношении «основных» евразийцев? — неужели я должен понимать это так, что моя статья, в сущности весьма корректная, может кого-либо обидеть или оттолкнуть? — Было бы непростительным приспособленчеством замазывание и затушевывание основных точек зрения, недостойное ни того дела, которое мы осуществляем, ни людей, которые его осуществляют.

Можно, конечно, говорить не о «такте», а о тактике. Здесь есть основания обсуждать вопрос, насколько тактически правильно сейчас говорить в сборнике, изданном заграницей, об больных вопросах, острота которых может обратиться против немногочисленных «сочувствующих» и или парализовать их, или вызвать у них отрицательную реакцию. Мне думается, что при всех обстоятельствах сейчас этот сборник не может рассчитывать на широкий отклик в кругах эмигрантских. Если в результате его появления мы получим пять-шесть человек, из которых каждый сделает хотя бы половину того, что сделали пока что Вы один, то появление этой книжки будет оправдано. Ведь основные кадры борцев за осуществление идей, развитых в Ф. О. Д., находятся в СССР. Можно ожидать, что сборник этот вызовет некоторое внимание эмиграции, но вряд ли оно выйдет из пределов разговоров. Уж слишком невыгодно привлекать к этим вопросам внимание, за которым должно последовать весьма ответственное определение и образа действия, и линии поведения. Это то, чего хотят все и везде избежать.