Понятие проекта очень важно в философии Хайдеггера и касается в основном действия в мире. Гуссерль понятие проекта и наброска не рассматривает, однако оно легко встраивается и в его систему, более того, оно там необходимо.

Проект явным образом действует в момент конституирования смысла. Чтобы построить смысл любой приходящей информации, надо, так сказать, что-то иметь в виду. Это и есть мысленный проект — некая, если так можно выразиться,цель мысли.

Есть ли у мысли цель? Не странно ли это? Мне кажется, это необходимо сказать.

В норме мы именно каким-то образом планируем любую свою деятельность. Мысли относятся сюда же, мы тоже их как-то планируем. Но как? Это нелегко сформулировать.

Когда я задумала писать эту книгу, у меня было какое-то смутное понимание, о чем и что я хочу написать (но в точности, в словах, ещё почти ничего не было). Мыслительная деятельность — это тоже деятельность, недаром же Г. Щедровицкий говорил о мыследеятельности. И она тоже как-то именно планируется. Мы ставим себе цель, примерно: «разобраться в такой-то проблеме» (как я сейчас разбираюсь в проблеме власти/бесилия). С чего начать, мы подбираем под свою цель: начать с лёгкого, уже примерно понятого. Нам приходят в голову гипотезы, которые сначала присутствуют, как мне кажется, без слов, а потом одновременно встраиваются и в невербальное понимание-переживание, и в словесную систему. Мы так и этак рассматриваем эти свои предварительные гипотезы: подойдут ли они для книги или статьи, например.

Вот интересная цитата из Витгенштейна: «Как ни странно, проблема понимания языка связана с проблемой воли. Понимание команды до того, как ты ей подчинишься, имеет сходство с желанием совершить действие до того, как ты его выполнишь»[64]. То есть Витгенштейн тоже связывает понимание и волю.

В мыслях у нас определенно есть свобода, выражающаяся в спонтанности. Кант в этой связи говорил о продуктивном воображении. Мысли не связаны со своими объектами строго каузально. Можно смотреть кино, а думать о своей жизни. Каждый знает, как в разных настроениях мы по-разному воспринимаем одни и те же объекты. Я не говорю здесь об абсолютной свободе думать что хочешь — ясно, что наши настроения зависят не от нас, они нам во многом навязаны. Тем не менее зависящие от них мысли мы можем варьировать.

А где свобода, там всегда будет и цель. Мы думаем не ради того, чтобы думать, а чтобы решить какую-то задачу. И под нее мы подбираем и планируем разные мысли и стараемся вызвать их из «подвалов» загадочного продуктивного воображения. Или иногда пассивно ждём, что придет в голову. С этим мы потом работаем: выкладываем из пришедших мыслей дорогу вперёд, к цели мысли — например, к решению задачи.

Здесь важно понятие горизонта. Его вводит Гуссерль, особенно в применении ко времени, но при этом почти целиком сосредоточиваясь на той половине темпорального горизонта, которая обращена к прошлому. В этой связи он подробно пишет о ретенции. Однако нам важна вторая половина, обращённая к будущему. Гуссерль даёт ей название «протенция», но я не видела, чтобы он подробно разбирал ее суть.

Горизонт в аспекте будущего изучает Хайдеггер, но, как уже было сказано, его проект — это проект действия в мире, а не чистой мысли. Вот типичная цитата из «Бытия и времени»: «Почему понимание во всех сущностных измерениях размыкаемого в нем пробивается всегда к возможностям? Потому что понимание само по себе имеет экзистенциальную структуру, которую мы называем наброском. Оно бросает бытие присутствия на его ради чего не менее исходно чем на значимость как мирность своего всегдашнего мира. Набросковый характер понимания конституирует бытие-в-мире в аспекте разомкнутости его в от как в от умения быть. Набросок есть экзистенциальное бытийное устройство простора фактичного умения быть. И в качестве брошенного присутствие брошено в способ бытия наброска»[65].

Мы видим, что у любой мысли есть свой горизонт будущего. Это та точка, куда мысль стремится, причем непонятно, как эта точка известна, если она ещё не подумана? Однако ее можно как-то «предчувствовать», что-то о ней, так сказать, подозревать. Это и есть хайдеггеровский набросок. Мы определенно задаём себе направление мысли. Иначе откуда бы пошло понятие «отвлекаться», так хорошо знакомое любому, кто пытается писать о какой-то проблеме?

Опять вспомним замечательное место из Декарта: «Но я понимаю, в чем здесь дело: мысль моя радуется возможности уйти в сторону, и она не терпит, когда ее ограничивают пределами истины. Пусть будет так: ослабим пока как можно больше поводья, дабы несколько позже вовремя их натянуть и тем самым легче привести свою мысль к повиновению»[66]. Мысль может идти сама, по законам ассоциаций или умозаключений, но есть некое Я, которое ею управляет, которое знает, куда хочет прийти, которое строит цель для мысли.

Все это происходит именно в той части горизонта мысли, которая обращена к будущему. Не знаю, подходит ли здесь гуссерлевское понятие протенции. Протенцию Гуссерль вводит на примере знакомой мелодии, когда мы предвидим, какие звуки сейчас будут звучать. А в горизонте планирования мысли мы не очень-то что-то предвидим, мы довольно-таки слепы, хотя все-таки умудряемся как-то двигаться.

Вероятно, более чем учение Гуссерля здесь подходит кантовское понятие продуктивного воображения, которое дает нам возможность осуществлять рассудочные синтезы. Воображение легко уложить в горизонт времени, как-то интуитивно ясно, что воображение прокладывает дорогу к будущему. «"...Спонтанность нашего мышления требует, чтобы это многообразное прежде всего было каким-то образом просмотрено, воспринято и связано для получения из него знания. Такое действие я называю синтезом. <_> Синтез вообще, как мы увидим это дальше, есть исключительно действие способности воображения, слепой, хотя и необходимой, функции души; без этой функции мы не имели бы никакого знания, хотя мы и редко осознаем ее. Однако задача свести этот синтезк понятияместь функция рассудка, лишь благодаря которой он доставляет нам знание в собственном смысле этого слова»[67].

Синтез, по Канту, — это в некотором роде и есть интерпретация, хотя Кант этого в виду и не имел. Однако что такое синтез? Допустим, я вхожу в аудиторию и вижу зеленую прямоугольную доску для писания мелом, висящую на стене. Я ее воспринимаю органом чувства, зрением, но я при этом что-то о ней думаю. Я могу подумать: зеленая, прямоугольная, висит, предназначена для писания. Для того чтобы связать в рассудке понятие «доска» с понятием «зеленая», нужен синтез. Однако что именно я буду о ней думать? Скорее всего, я не буду думать, что она зеленая и прямоугольная, это мне не релевантно в контексте моей деятельности. Меня интересует наличие мела, чтобы писать. И вот я интерпретировала доску: как приспособление для письма. Множество возможных интерпретаций отброшено, извлечена одна полезная. Понятно, что цель тут присутствует с необходимостью, доска лишь средство. Я не созерцаю доску, так сказать, ради познания доски. Я только мельком кидаю на нее взгляд и сразу же приспосабливаю ее к своей деятельности.

Примерно так мы обращаемся и с мыслями. Сейчас я читала Канта, чтобы извлечь из него полезную для меня цитату. В тексте Канта было очень много мыслей, но я была нацелена на вполне определенный поиск. Я интерпретировала Канта. Так мы и мыслим: создаем смысл из других смыслов, имея в виду нацеленность на проект (цель) нашего мышления.

Именно здесь и кроется воля к власти в мышлении. Эта воля заключается в том, чтобы использовать мысли как средство для других мыслей. Власть над Кантом! Если мне так говорят, я ужасаюсь. Но ведь это повсеместное действие в работе мыслящего субъекта. Власть над мыслями. Распространение своих мыслей вокруг себя и пользование чужими (и хорошо еще, если стараешься их не слишком искажать). Снова уже цитированный Марион: «По большей части мы хотим обладать идеей вещи вовсе не для того, чтобы эту вещь видеть, а лишь для того, чтобы удобнее было ею манипулировать. Мы пользуемся идеей как инструментом»[68].

Мы можем принять примерно такую картину. Каждая мысль рождается в некотором горизонте связанных с ней потенциальных мыслей. Мысль одинокой не бывает. Она в центре своего горизонта. Частью это горизонт уже подуманных мыслей — он аналогичен гуссерлевской ретенции. Частью это горизонт того, что еще можно подумать — это аналог протенции.

В области «протенциального» лежит цель мышления, которая связана с некоторым количеством внешних сознательных целей (я хочу написать главу об абсурде) и также некоторым предчувствием того, к чему хочу прийти. Это предчувствие — не мысль. Если бы это было мыслью, не надо было бы писать книгу, можно было бы сразу выразить эту мысль. Но ее еще нет. Она в области задачи — однако все-таки предчувствуется.

И вот здесь — моя власть над мыслями. Что я возьму, что отброшу. С чем соглашусь, а с чем буду спорить. Что хочу получить, а чего не хочу.

И это, думаю, устроено так почти у всех. Поэтому можно говорить о проектах в мышлении. Моя статья и моя мысль, которую хочу обосновать, — это мой проект в мышлении.