Искусство строит воображаемые миры, и это та область, которая для эскаписта открывается самой первой и манит его сильнее всего. Музыка, стихи, картины, кино, романы, игра на сцене — это естественный путь самовыражения эскаписта, это альтернативная реальность. Здесь прав талантливый, а не тот, у кого тяжелее кулаки. Что же до таланта, то его нередко можно найти в себе, если хорошо поискать. Некоторые очень яркие таланты пробиваются через все преграды, даже если человек изначально не был эскапистом. Он мог быть полностью расположен к реальности, но стихи повелительно приходят к нему и зовут записывать их. В принципе, наверное, только такой талант и можно назвать настоящим. Возможно. Но бывает и по-другому. Сначала человек уединяется, пытается расслышать в глубине души стихи, а потом привыкает и уже начинает что-то слышать. Наверное, чаще так бывает не со стихами, а с прозой. Романист идёт к ней, а она идёт к нему навстречу.

Здесь надо сказать одну важную вещь о художественной правде. Я скажу о ней на примере литературы.

Может показаться, что писатель выдумывает. Он построил мир, какой хотел, и в этом мире он хозяин и властелин, он делает что хочет, вернее, его герои делают то, что хочет он. Иначе, как? Ведь не могут же они написать сами про себя.

На самом деле совершенно не так. Точнее, если так, то это плохой писатель и плохой роман. Это нередкий случай, например, в дамских романах, где писательница в эротических похождениях героини реализовывает собственные фантазии. На нижнем уровне качества такой литературы очень много. Геи пишут свою прозу, где реализовывают свои геевские фантазии. Некоторые мужчины пишут боевики, где герой десятками побеждает врагов, вымещая на них, опять же, комплексы автора. Ну и так далее.

Вероятно, подобный механизм творчества, сублимацию либидо, легко найти и у поэтов, и у художников, и у актеров. С музыкантами, конечно, сложнее.

Истинное искусство делается совершенно по-другому. И это прекрасно ложится в формулу императива бессилия, которую мы обсуждали в самом начале: допустить бытие сущего, не быть над ним господином, не распространять себя на него.

В романе, в стихотворении, в любом произведении искусства есть своя правда. Есть характеры героев, и герои ведут себя по собственной внутренней логике. Есть мир, в котором свои законы. Писатель его только отчасти выдумал, большая часть этого мира как бы объективна, она не может быть другой, дело писателя ее описать, а не выдумать. Возьму для примера мой любимый роман — «Левая рука тьмы» Урсулы Ле Гуин[125]. Она выдумала только одно: мир, где все герои андрогины. Там нет мужчин и женщин, любой человек может принять во время любовных встреч тот или другой пол и свободно его менять. Понятно, что Урсуле хотелось описать мир равенства, мир без сексизма и патриархата. Но все остальное содержание романа, фактически, уже не выдумано. Оно железно следует из логики, как вели бы себя такие-то люди в таких-то условиях. Консервативная монархия Кархайда, тоталитарный Оргорейн — все это описано так, будто она это видит, будто все это где-то есть. Очень грустный конец романа, она наверняка хотела бы придумать иначе! Но нет. Она тут не господин. Так было в том мире, она только передатчик. Пушкин тоже вначале не знал, что Татьяна выйдет замуж и откажет Онегину. Но Татьяна такая, у нее такой характер и склад души, если он изначально сделал ее такой, то дальше она действует как бы сама, Пушкин, опять же, передатчик. И таких примеров много. Вот так пишутся гениальные вещи.

Талант писателя, если тот склонен к выдумыванию миров, состоит в созерцании. Я не буду рассматривать технику письма, это само собой, надо учиться строить ритмичные и ёмкие фразы, но при желании процесс этого обучения сам приносит радость, он не труден. Важнее умение различить, чего хочется тебе и чего требует от тебя художественная правда.

Есть особое самоотношение писателя и поэта (возможно, и творцов в других видах искусства, и точно это так же в философии). Я бы назвала это особым творческим экзистенциалом: надо относиться к себе безжалостно. Писатель строит мир из материала собственной души. Нет никаких оправданий даже самой малой нечестности, даже малого потакания иллюзиям. Все утверждения о героях могут быть переведены в утверждения о себе, и они валидны только если безжалостно честны. Должна быть боль, должно быть страдание. Толстой знал это, он мучил героев и себя, вот почему его произведения настоящие, даже несмотря на обилие нравоучений. Читателю тоже должно быть больно, но не так, как писателю, а как бы счастливо больно (формально напоминает мазохизм, но на деле совсем другое). Читатель узнает себя в героях, и сам он бы не отважился на предельную честность, но если на нее отважился писатель, то он взял на себя этот труд. Его текст привел читателя к пониманию самого себя.

А, кстати, о мазохизме. У Захер-Мазоха он был какой-то пустой и немного бессмысленный (в его дневниках все интереснее). Но вообще-то, он важный экзистенциал. В жизни доводится пережить много боли, и это в некотором смысле можно назвать жизненной задачей. Научиться расставаться с иллюзиями, научиться терпеть боль, научиться, говоря словами Фрейда, исполнять работу горя. Редкая жизнь обходится без горя, и без этой работы горя редко какой человек станет экзистенциально мудрым. Я не говорю о внешних трудностях, их можно стараться минимизировать, это естественно. Но есть внутренние горести, без которых не обходится почти ни одна жизнь. Потеря родителей, расставание с детством, недоступность мечты, невзаимная любовь, одиночество, уходящее время, нереализованные проекты, отсутствие сил, предчувствие смерти. И вот эти вещи приносят боль, и к этой боли можно относиться по-разному. Есть очень продуктивный мазохизм. Если ему научиться, то от экзистенциальной боли можно получать определенное удовольствие, она становится твоим близким и даже желанным спутником. Но это сложная тема, не имеющая отношения к тому, о чем я сейчас пишу, к искусству.

Что я хотела сказать — это только то, что любой творец должен находить у себя боль и из нее делать содержание своего творчества. Это парадоксальным образом придает силы, это зажигает и автора, и читателя. Искусство — не способ жить в иллюзиях. Наоборот, это способ их пережить.

В этом, кстати, я вижу разрешение того, что сейчас у аналитиков называется «парадокс художественной литературы»: зачем мы читаем грустные книги, если испытываем при этом отрицательные эмоции? Ведь, казалось бы, отрицательные эмоции — это то, что по определению не хочется испытывать. Если какую-то эмоцию хочется испытывать, то она, значит, уже не отрицательная. Так вот, мы радуемся, что автор рассказал о боли и тем самым взял ее на себя. К нам она попала уже пережитой, и мы охотно сострадаем ей. В противном случае она находилась бы внутри нас в непереработанном виде. Писатель как бы страдал вместо нас, герой тоже взял на себя наше страдание. Так и жить становится легче.

Все это, разумеется, написано мной под впечатлением от творчества гениальных авторов, самым непосредственным образом Барыша Манчо (но не только его, многих). Началось же мое погружение в тему бессилия с его песни Hatirlasana[126]. Это ёмкое и пронзительное описание бессилия. Такие вещи лучше всего отвечают на проблему «парадокса художественной литературы». Зачем он ее писал, зачем слушатели слушают? Чтобы встретиться в истине страдания, в данном случае бессилия. Потому что это одна из истин. Не думаем же мы, что все истины всегда приятны. Но сами мы не дойдем до них, искусство — наш проводник к ним.

Манчо, вообще, смог создать своими песнями совершенно особый мир, очень теплый, добрый и мягкий, но далеко не избавленный от грусти и слез. В этом мире его слушатели также могут быть, приобщаться к нему, разделять его. В этом и состоит назначение искусства, по крайней мере одно из назначений. Ради знакомства с такими мирами люди и любят искусство.

Я ничего не сказала о музыке, архитектуре, живописи, кино. Особенно музыка, конечно, стоит особняком. Это тема отдельного исследования.