При том, что я выше сказала, что лучше признавать за каждым человеком право на собственную дорогу, нельзя запретить философу служить своим ценностям. Если он осознает скромность своей задачи, если он не сокрушает других авторов, он волен решать сам, чему ему служить.

Категория служения — одна из важнейших в мышлении. Если мы извлекаем выгоды из мысли, мы не мыслим. О бескорыстии мышления я уже писала в главах 2 и 4. Мышление не средство достичь внешних целей, оно имеет цель в самом себе. Причем эта цель скрыта — начиная размышлять, ты не знаешь, куда придешь. Можно сказать, что цель в самом мышлении, как цель прогулки в движении, а не прибытии из пункта А в пункт Б. Но такого рода бессмысленное мышление обычно не удается. Оно может быть очень возвышенно, но оно очень трудно. Обычно философ, как и писатель, начинает писать, примерно представляя себе, куда хочет прийти. С точки зрения истины это неправильно, потому что она должна сама предъявить себя. Но это может быть более правильно с точки зрения служения ценностям. Здесь есть противоречие, которое довольно трудно преодолеть. Но я попробую.

Прежде всего, служение само по себе ценность. Совсем не обязательно некто будет ее разделять. Скажем, ему может просто нравиться писать. Один писатель может любить изображать разные характеры, другой может описывать драматические ситуации, третий увлекается изобретением оригинальных детективных сюжетов. Они ничему не служат, кроме своего писательского хобби. Однако и у них может быть настоящее вдохновение, а это состояние нельзя присвоить себе и им руководить, творец ему именно служит. В эти моменты ты понимаешь, что служение — это прекрасно, что это лучшее из возможных употреблений творческой свободы, реальный переход «свободы от» в «свободу для». Вдохновение — это очень большая ценность для творческого человека.

Аналогично дело обстоит в философии. Философ служит своим мыслям, которые не считает своими. Он считает их просто мыслями, даже не интерсубъективными, а чисто отвлеченными. Они истинны для него, но он видит их как истинные сами по себе. Философ здесь предстает неким субстратом, неким материалом, на котором разворачивается мышление[128]. Мышление имеет собственные законы и собственную истину, которые строго заданы мыслящему уму. И этот ум — слуга мышления. В этом состоит одно из его самых возвышенных удовольствий.

Таким образом, мы выяснили, что дело мысли — служить поиску истины. Однако всё-таки как совместить это со служением ценностям? Ведь если сам Платон впадал в wishful thinking, это значит, что такая опасность действительно имеется.

Ответ мне видится в следующем. Служение истине надо осуществлять с позиций ценности, при этом этого не скрывая.

Прежде всего, свои ценности нужно знать. Их выбор редко бывает произвольным. Трудно сказать, от чего он зависит. Это может быть импринтинг от родителей в самом раннем возрасте (наверняка, такое есть), а может быть сформирован референтной группой уже у взрослого человека. Что-то может быть даже врождённое, а в чем-то проявляются «силовые линии» культуры, в которую субъект погружен. Если есть Бог и он творит души, он мог вложить основополагающую установку ещё до зачатия. Наконец, в чем-то человек волен и сам.

Ценности далеко не всегда сознательны, и я рискну сказать, что изначально они вообще не бывают сознательными (эта идея нередко встречается у психологов и психоаналитиков). Они сродни любви, а любовь взрослого человека корнями уходит в чувства ребенка. Так и корни ценностей сознательного субъекта — в некотором чувстве теплоты, гармонии и справедливости, которые есть у ребенка по меньшей мере с 5 лет (а скорее, с 3). И уж точно ценностями в полном объеме обладает ребенок, идущий в школу. Но дети не могут ответить на вопрос, в чем их ценности. Словами они будут повторять слова взрослых.

Чтобы сделать собственные ценности осознанными, нужна рефлексия, нужно прояснение экзистенции, говоря словами Ясперса. Поэтому знанием собственных ценностей обладают далеко не все. Если человек не знает собственные ценности, ему опасно философствовать, разве только заниматься логическим анализом языка. (Карнап, автор этой идеи, свои ценности удивительным образом объявил не предметом философии.)

Если же он произвел требуемое прояснение экзистенции, если он открытым образом объявил: я верю в Бога и моя вера — моя ценность; я верю в прогресс науки и познаваемость мира и прогресс — моя ценность; я считаю, что лучший человек — альфа-самец, и воля к власти — моя ценность и так далее, — то далее он может философствовать свободно. Ницше именно так сделал. Он не скрывал своих ценностей, он никого не хотел сбить с толку, в этом он был совершенно честен. Читатель, читая тексты такого автора, может сделать нужную ему поправку. Или вообще не будет его читать.

Поэтому открытое объявление своей позиции развязывает руки и даже разрешает некоторые типы wishful thinking. Платон тоже, кстати, в целом своих ценностей не скрывал. А вот Деннет скрывает и придает себе такой вид, будто он объективен.

Философия — во многом военная наука. Нейтральных философов очень мало. Есть война дуалистов с физикалистами в философии сознания, есть война платоников и конструктивистов в философии математики, есть война прогрессистов и реакционеров в философии политики. Есть война за и против Канта, есть война за и против Ницше. По-другому бывает редко. Аристотель был предельно рассудителен и справедлив, но и он иногда боролся.

Ты имеешь право воевать, но ты должен максимально честно обозначить свое место по отношению к знамени своего полка, чтобы никого не ввести в заблуждение своей мнимой объективностью.

Вот, по сути, как я решаю проблему одновременного служения ценностям и истине.