Хорошо известно, что такое бытие возможностей и свершений. Хайдеггер говорит, что экзистенция дазайн — это его возможности, его проекты, выход за пределы себя, размыкание в мир, решимость двигаться на зов совести. Он об этом пишет в «Бытии и времени»: «Присутствие есть всегда своя возможность», «Присутствие определяется как сущее всякий раз из возможности, какая оно есть и как-то понимает в своем бытии»[16]. Ему вторит и Сартр: существование предшествует сущности, человек выбирает себя и создаёт себя этим. Человек — это то, что он сделал с собой и с миром. И без всякой философии, в быту мы судим о человеке по его делам (иногда к ним относятся слова, если, например, он политик или писатель). Наша культура ориентирована на действие вовне. Если я мою посуду, готовлю обед, иду в магазин, пишу статью — я действую, работаю, живу. Если я лежу и пишу на своем мобильнике дневник — я ничего не делаю, отдыхаю. Можно сказать, что и не живу. Не проявляюсь в организации мира. Не видна в нем. Ну, скажут люди, отдыхать, иногда имеет право.

Уйти в себя — важным делом не считается. Валовой продукт твоей деятельности должен возрастать год от года. В противном случае ты влачишь жалкое существование, и справедливо, что у тебя нет денег (это и, правда, справедливо), и что никто о тебе не знает и тебя не ценит (и это справедливо). Тебя считают лентяем (а вот это уже не факт).

Это был первый тип бытия: бытие в возможности и решимости. Это бытие Хайдеггера, а также и то, что ценит наша культура.

Но за этой погоней за реализацией возможностей мы обычно упускаем другой тип бытия. Это бытие невозможностей, бытие не-свершений. Лучше всего обрисовать его на примере власти, что я уже начала делать. Власть всегда направлена на мир, на предметы или на людей. Это экспансия. Но затем возникает противоположное движение души: отказ от власти. Или кончаются силы на экспансию, или пропадает интерес к доступным вещам, или что-то отталкивает. Может быть, просто наступает период лени. Или вдруг на ум приходит некое возвращение к самому себе. Возможности становятся не важны. Всего все равно не добьешься. Человек состоит не только из возможностей, но и из отказов, из невозможностей, из слабости и усталости, из Нет. И эту сторону бытия Хайдеггер не очень обрисовал.

В ней человек возвращается к своим границам и больше за них не выходит. Он не разомкнут в мир, он замкнут на себе, равен самому себе (а иногда и ещё меньше). Свои невозможности так же принадлежат существу человека, как и свои возможности. Есть ценность поражения, ценность утраты. Они открывают глаза на особую истину бытия. И быть в своих границах — такой же фундаментальный опыт, как и выходить за них. Чем меньше тебя в мире, тем больше ты принадлежишь самому себе. Поворачиваться к себе — это большое экзистенциальное искусство. Отказ от мира в некотором смысле даже выше экспансии. Экспансия — детское отношение, ребенок на нее нацелен. С возрастом отказ от экспансии начинает доставлять особое удовольствие. Именно его я называю бессилием. Нам в нашей культуре не хватает умения его переживать, не хватает именно культуры бессилия, когда каждый человек равен себе, без постоянного стремления захватить в свою власть ещё и ещё очередной кусок мира.

Люди, для которых установка бессилия естественна, которые большую часть жизни прожили без претензий на экспансию, привыкли видеть мир особым образом. Поскольку я сама к ним не отношусь, мне неизвестно, как у них это получается. Я только наблюдаю за ними. Для себя я называю это «мир снизу». Это удивительное тонкое, острое видение. Они знают о мире многое, что не приходило в голову людям другого типа. Если это мир идей, они очень проницательны. Если это толкование религиозных текстов, они понимают их много глубже среднего читателя, они видят проблемы там, где обычный взгляд скользит равнодушно. Это, конечно, взгляд меланхолика, но он глубок. Спотыкаясь в жизни, обретаешь острый взгляд на устройство мира. Философу ради такого взгляда стоит отказаться от власти.

Вполне очевидно, что снизу мир выглядит не так, как сверху. Человек, стремящийся управлять миром, конечно, должен знать его устройство, но он его знает как бы относительно себя. Мир для него инструмент (я буду подробно писать об этом в следующей главе). Мир снизу — не инструмент, он не зависит от субъекта и несет свой смысл в себе. Этот смысл трудно увидеть, и снизу он виден по-другому, чем сверху и сбоку. Есть особая истина в том, чтобы не владеть миром.

Но, разумеется, это не для всех. Есть очень энергичные люди, которые без экспансии не проживут. Они живут только первым типом бытия. Мои разработки их не касаются. Это другая система ценностей, не лучше и не хуже, и в некотором смысле это параллельная вселенная.

Но что будет, если идеологию бессилия, как я ее здесь обозначила, довести до самого конца? Это будет призыв к смерти, не исключено даже, что к самоубийству. Это я никак не имею в виду. Важно сказать, что эта идеология не является самостоятельной. Нельзя жить только бессилием. Я позже буду об этом писать подробно, но и сейчас надо сказать, что бессилие подразумевает систему связанных с ним ценностей. Прежде всего, это любовь, альтруизм, непричинение вреда, интерес и открытость другому (и человеку, и миру). Думая о том, что почти любое взаимоотношение в чем-то хотя бы немного является насилием, я в то же время замечаю, что в него можно привнести любовь. И если любовь сильнее, то некоторый уровень насилия может быть и не столь страшен. Воля к власти в принципе не может обратиться в ноль, она всегда будет присутствовать, избавляться от нее можно только нормативно, как от ценности, но не дескриптивно, как от факта. Но если любовь преобладает, то это уже много.