Выше я говорила, что у бессилия есть не только сторона страдания, но и некие неожиданные следствия, ради которых страдать стоило. Прежде всего, субъект приобщается к внутренней тишине. Внутренней тишиной я назвала это состояние, следуя великому мыслителю-суфию Дж. Руми: «Прекрати болтовню! Как жаль, что ты не знаком с внутренней тишиной! Пошлифуй сердце день или два, сделай это зеркало книгой размышления»[58]. В повседневном существовании такая тишина всегда и везде практически отсутствует. «Сегодня твой мозг жужжит как фреза», — пел Гребенщиков. И это частое состояние почти у любого мозга. Отказ от власти напоминает монашеские практики. Суфии монахами не были, так как в исламе нет монашества, однако они были явным образом близки монашеским традициям буддизма и христианства. Внутренняя тишина прекрасна сама по себе, как состояние, близкое к мистическому, но ещё более Руми прославляет ее как ступень восхождения к созерцанию Бога. Конечно, субъект может не быть религиозным, но если он знаком с состоянием внутренней тишины, он его оценит.

Однако надо сказать следующее. Отношение к миру при такой экзистенциальной позиции, скорее всего, придет к построению собственного приватного мира. В этом мире будут складываться личностные смыслы и образы, без претензии на объективность, но со стремлением к собственной искренности. Это очень продуктивно для поэтов (каким был вдохновивший меня Манчо), но вряд ли хорошо для учёных и философов. Мы должны пытаться предстоять внешнему миру, все время запрещая себе власть понимания, но как-то встречаясь с миром. Это очень трудно, потому что некоторые аспекты мира обладают разрушительной силой. Насыщенный феномен, такой как откровение, может переформатировать сознание, и не всегда это ведёт к искомой гармонии с миром.

Здесь становится ясно, что бессилие вступает в некое диалектическое отношение с силой или, лучше сказать, с бесстрашием, мужеством и твердостью. А именно, для того, чтобы осознанно занять позицию, противоположную обладанию, требуется мужество. Собственное бессилие выдержать и принять крайне нелегко. Желание переварить мир и обустроить его под себя очень сильно. Так же велики соблазны компенсаций. Чтобы принять экзистенциальное расположение бессилия, нужен загодя сформированный внутренний стержень. Бессилие не для слабых. Это парадокс, но это указывает нам на тот способ, каким нужно организовывать собственные силы. Они должны создать возможности для того, чтобы обратиться на самих себя. В конце концов, бессилием тоже надо «овладеть» — единственный не запрещенный вид власти.

Как сказано в основании христианства, «всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за все благодарите» (1 Фес. 5:16-18). Павел, конечно, этими словами требует душевного подъема, который часто недостижим и далеко не полностью зависит от нас. Никакой самый душевно здоровый человек не может радоваться всегда. Постоянное довольство очень может привести к экзистенциальной тупости. Тем более невозможно радоваться и благодарить в пиковые моменты бессилия, поскольку тогда кроме бессилия вообще ничего не остаётся, выход только в слезах. Редко когда ощущение прекращения жизни может быть радостным.

Однако есть жизнь после таких пиковых моментов, когда бессилие становится осознанным экзистенциальным расположением. Особенно по контрасту с пиковыми моментами переживается именно радость и покой. Сохраняется воспоминание, что мир являлся тебе как он есть, страшным и беспощадным. Однако у мира есть и другое лицо. Он может быть спокойным. Обычно он не отказывается принять человека, если человек входит в него без претензии на господство.

Особенно это касается бытия с другими. Некое действие в неодушевлённом мире может и не вызвать противодействия. Пахарь вспахивает поле, дровосек несет домой хворост, строитель возводит дом — так написал бы об этом Хайдеггер[59]. Такая жизнь преобразует какие-то вещи мира, но гармонии с общим целым не нарушает.

Совсем другое дело — взаимодействие с другими. Я хотела бы опять процитировать Левинаса. Для Левинаса Другой — это никоим образом не нечто постижимое, не нечто мыслимое. Другой инаков. Он не является интенциональным предметом, потому что я не уполномочен конституировать для себя его «смысл». «Итак, ближний — не феномен, его присутствие не сводится к представлению и видимости. Оно исходит из отсутствия, где приближается Бесконечное, Вне-Места, следа собственного ухода; моей ответственности и любви — наваждения по ту сторону сознания»[60]. «Ближний — это как раз то, что непосредственно обладает смыслом, прежде, чем он бывает ему придан. Но то, что обладает смыслом подобным образом, возможно лишь в качестве Другого, того, кто имеет смысл прежде, чем его наделили им»[61]. Я могу стараться понять Другого, это, конечно, не запрещается, без попыток понимания никакое взаимодействие людей невозможно. И в то же время он остаётся для меня внешним и непостижимым и всегда должен таким оставаться. Первое отношение к Другому — этическое, а не познавательное. Другой взывает к любви, а не к мышлению. В этом Левинас фактически стоит на той же позиции, которую я обозначила как бессилие. Пищеварительное отношение к Другому — вот чему он, по сути, больше всего сопротивляется.