Снова начну с того, что бессилие я рассматриваю как осознанную экзистенциальную позицию отказа от властных претензий. Что такое отказ от властных претензий в философском мышлении? Мы уже поняли, что это отсутствие своевольной интерпретации, вопрошание, поиск и неизбежные блуждания. Допущение бытия сущего тут происходит в самом мышлении. Мы следуем за своими мыслями, как они нам являются. Это принципиально бескорыстное мышление. Мы ни к чему не хотим прийти заранее. Мы ничего никому не хотим доказать (однако, как я напишу позже, мы очень можем хотеть что-то показать). Мы признаем разные соображения, иногда не можем выбрать между ними, и тогда блуждания упираются в тупик. Потом в голову может прийти что-то новое.

Возможно ли бескорыстное мышление? Не напрашивается ли тут некая деконструкция?

Начну с Ницше и тех теорий, которые за ним следуют (во второй главе я их рассматривала). В этих теориях мышление вообще не самостоятельно, оно обслуживает потребности жизни. Грубо говоря, философ пишет, чтобы получить зарплату. Студент изучает предмет, чтобы сдать экзамен. Никакого интереса субъект к своим идеям не испытывает. Безусловно, такие примеры есть во множестве. Все мы в повседневной жизни решаем практические задачи. Сюда же относится и такая вещь, как слава, авторитет у коллег и разного рода получение символического капитала. Я пишу, чтобы меня прочитали и оценили. Это, говоря словами бихевиоризма, положительное подкрепление, это мышление как средство что-нибудь получить.

На пути мышления как средства, как следует из учения радикального конструктивизма, и само мышление обретает формы, полезные для практики. Ницше первый указал, что категории (например, категория равенства) в уме складываются для удобства ориентирования в мире (для этого нужно сделать мир стабильным). То же и у эволюционных эпистемологов. Мы видим мир трехмерным, потому что наши предки умели лазить по деревьям. Если бы мы произошли от лошадей, наше пространство как априорная форма чувственности было бы двумерным, потому что лошади по деревьям не лазят.

Д. Деннет тоже стоит на этой точке зрения, выводя человеческое мышление из адаптации. Однако на этом пути очень трудно получить философию вообще, даже самую идеологически нагруженную. Чистую идеологию, наверное, получить можно, но все же философия не идеология. Да даже и чистую идеологию, я не знаю, как вывести из потребностей в обустройстве жизни. Люди имели язык и культуру минимум 40 тысяч лет, у них были искусство и религия, и они обходились без философии и без науки. Затем случилось греческое чудо (и три других чуда в разных частях света, как показывает это Ясперс в теории осевого времени). И появилась философия — милетская, элейская, афинская. Зачем? Удивление, говорит Аристотель, но почему раньше не удивлялись? Деннет, мне кажется, никак этого объяснить не может. А зачем Пифагор стал доказывать теоремы и основал всю современную математику? Сама «теорема Пифагора» как факт была ведь известна задолго до него. Тут есть неотъемлемое от мышления понятие интереса.

Интерес — это целеполагание мышления в рамках самого мышления, без всякого выхода к адаптации и без всякой воли к власти.

Теперь мы примем, что интерес есть. Это уже полубескорыстное мышление, потому что оно работает ради самого себя, чтобы получить результат. Полу-бескорыстных примеров очень много. Ребенок играет не для того, чтобы его похвалили, — он играет из интереса, ради игры. Взрослые тоже играют, например, в компьютерные игры. В науке сколько угодно примеров ученых, работающих не за деньги (достаточно назвать нашего Г. Перельмана). Им интересно получить результат. Пифагор находится как раз здесь, рассказывают, что он был очень счастлив, когда доказал свою теорему. В искусстве есть вдохновение. Под его действием поэт пишет стихотворение, музыкант сочиняет мелодию, художник рисует картину, и, возможно, они, достигнув результата, смотрят на собственное произведение с удовольствием. Наверное, и сам Ницше писал не ради какого-то внешнего результата, тем более что, как уже говорилось, его теория очень мало совместима с его личной жизнью. Наверное, она увлекала его сама по себе.

В терминах бихевиоризма мы должны назвать такое мышление ориентирующимся на «внутреннее подкрепление». Понятие внутреннего подкрепления, вообще-то, подрывает самую основу бихевиоризма (а косвенно и все течения мышления как средства), но без него, как мы видим, вообще невозможно объяснить человеческое бытие. Очень много всего мы делаем не ради внешнего подкрепления, а чисто по внутренним побуждениям. Собственно, мозговая основа внутреннего подкрепления давно известна, эндорфины, опиатная система и т. п. Внутреннее подкрепление иногда может проецироваться вовне. Например, я убралась в комнате, и мне кажется, что комната после этого стала красивее, в ней приятнее жить. Но вряд ли это на самом деле так. Скорее всего, убираться в комнате — это сугубо внутренний императив. А вот с красотой математического доказательства — я не знаю. Вполне возможно, она действует на математика именно как красота. Математики очень любят красивые доказательства и результаты.

Однако я веду к тому, что мышление за внутреннее подкрепление — это еще не бескорыстное мышление, потому что внутренняя награда за него вполне ощутима. Решить сложную задачу — это очень большая радость.

Совсем другое дело — мышление чисто бескорыстное. Это то философское мышление, с которого я начала, — то, которое осуществляется в вопрошании и блужданиях. То, которое основано на переживании непонимания более, чем понимания. Которое не может успокоиться на принятии одной истины и постоянно созерцает сущее, видя в нем все новые тайны. Это, собственно, стихия мышления как такового. Стихия — это нечто неуправляемое, и бескорыстное мышление действительно довольно слабо управляемо. Загадки встают перед ним сами собой. Оно ни в коем случае не стремится их поспешно разрешить, потому что допускает их бытие. Оно, разумеется, как огня избегает навязывать сущему какую-нибудь свою излюбленную теорию.

Собственно, это не обязательно философское мышление. Так может мыслить, например, человек искусства. Он может писать ради того, чтобы выразить нечто, но при этом не достигать удовлетворяющего его результата и работать дальше. Здесь есть связь с абсурдом, как я попыталась показать в главе 4. Есть сочинение произведений искусства не ради результата, а ради того, чтобы отдаться этой стихии творчества. Ты сам не знаешь, что у тебя получится, и тебе некуда идти, потому что проекты мысли не работают. Но вдруг приходят в голову идеи и с ними новые проекты, которых ты не ожидал. Философия пишется, конечно, из желания понять, но она никак не гарантирует понимания, а вот непонимание очень даже гарантирует.

Это мышление без положительного подкрепления вообще, оно чисто бескорыстно. Нередко подкрепление там попросту отрицательное: я хотела понять, начала писать, написала несколько листов, но так ничего и не поняла или, во всяком случае, не поняла, что хотела. Зачем это надо? Проще вообще бросить все это дело и заняться какими-то более конкретными и непосредственными удовольствиями. Но тем не менее мысли в голову приходят. Они сами как бы требуют, чтобы ты за них взялся. Радости может не быть, но ощущение сдачи и предательства, если ты проигнорируешь зов, сильнее. Зов — очень странная вещь. Хайдеггер считал, что это зовет нас само бытие.