Теперь мы можем вернуться к теме власти и бессилия. Однако сначала надо сказать еще несколько слов о свободе.

Мышление, в общем-то, достаточно свободно. С этим согласны и Кант, и Гуссерль, а не согласны более всего аналитические философы — сторонники мозговой детерминации. Их аргументацию в рамках данной книги разбирать невозможно. Мы можем принять, что феноменологически мы отвечаем по крайней мере за некоторую ориентацию собственного мышления и за построение проектов мысли. Иначе нам самим не поставить себе задачу. По меньшей мере с точки зрения феноменологии задачи для своего мышления мы ставим сами и не приходится сомневаться, что мы это на самом деле делаем (даже если это с точки зрения мозга потом окажется иллюзией).

Таким образом, мы принимаем свободу мышления, свободу постановки задач, свободу полагания проектов. Но можем ли мы положить себе свободу интерпретации? Эту проблему сейчас надо разобрать.

Для интерпретации, как я постаралась показать, нужен именно проект. В проекте нам дана цель, и интерпретируем мы под цель. С этим согласен и Ницше — когда он пишет о мышлении, он все время подчеркивает, что цель мышления — власть. Под задачи власти работает и любая интерпретация. Можно сказать, что когда мы осознаем нашу мысль в горизонте связанных с ней мыслей, мы выбираем такие связи, которые нам кажутся полезными. Так мы продвигаемся вперед в мышлении. Так мы строим свой мысленный мир, в которым мы — господа.

Можем ли мы в собственном своем мысленном мире пребывать абсолютно свободными? И это связано напрямую с темой бессилия. Бессилие категорически отрицает претензии на господство и тем самым выводит к свободе, как я подробно писала в главе 2. Господство и свобода несовместимы. В мысленном мире это становится особенно ясно. Если ты хочешь господствовать, ты выбираешь мысли и интерпретируешь их. Если ты свободен, ты освобождаешь и собственные мысли тоже. Они теперь тебе не служат, они являются сами.

Можем ли мы в мыслях не быть господами? Не строить мысли под цели? Не интерпретировать под себя? Видеть мир мыслей, как он есть? Стать его созерцателями, а не владельцами?

И вот один из непосредственных выводов из предыдущего рассуждения: для этого надо отказаться от целей мышления. Не факт, конечно, что цель всегда в господстве, могут быть и бескорыстные цели (мы же не обязаны во всем верить Ницше). Есть много что сказать по анализу так называемых бескорыстных целей. Этот вариант я сейчас не рассматриваю. Я рассматриваю такой вариант: полный отказ от целеполагания в мышлении.

Для этого надо отрешиться от проектов. Чем бы ни были проекты мыслей — мы так и не знаем, как они творятся — отрешиться от них в наших возможностях. И это выводит нас к понятию абсурдного сознания.

Абсурдное сознание — то, которое не строит проектов мысли. В этом оно отказывается от господства над мышлением, над познанием, над пониманием. Это отказ от интерпретации. И уже здесь обязательно просматривается абсурд: мелькают самые неожиданные мысли.

Когда рассматриваешь абсурд в самом общем смысле, речь не идет о том, чтобы намеренно стремиться разрушать смыслы, хотя и это часто оказывается полезным, когда мы находимся в стихии жестко предписанного мышления. Абсурд как искусство очень продуктивен в тоталитарных обществах, каким был абсурд Аквариума — в основном, А. Гуницкого — в позднем СССР. Но английский абсурд Кэррола и «Битлз» родился в другой культуре, к новизне вроде бы толерантной. Хотя никакая культура не может быть толерантна к абсолютной новизне. Любая культура хотя бы отчасти репрессивна. Ведь она играет воспитательную роль, роль социализации новых поколений. С ее помощью ее носители вообще научаются общаться друг с другом. Она должна предписывать средства для этого и обрубать варианты, грозящие неадекватностью. Удивительно, почему так много абсурдного искусства родилось в толерантной Англии, но факт остается фактом (точнее, не почему, а зачем — какую врачебную роль для культуры он там играл? Возможно, я что-то не знаю об английской культуре).

Не буду здесь цитировать «Битлз». В их позднем творчестве было множество абсурдных текстов песен. И в турецком анатолийском роке абсурд был. И Барыш Манчо, и группа «Монголы» развивали эти темы с теми же самыми намерениями: освободиться от пут предыдущей культуры, выйти к чему-то новому.

Однозначно — абсурд освобождает. Он освобождает от навязанных смыслов, которые предписано считать правильными. Более того, он освобождает вообще от обязательства думать зачем-то и непременно ради какой-то полезной цели.

Очевидно, что абсурд сам собой появляется, если мышление освобождается от проектов. Обычно мы хотим подумать что-нибудь правильное и продуктивное, и для этого так или иначе осуществляем целеполагание мысли. Как писал Декарт, сначала мы отпускаем поводья мысли, но затем натягиваем их. А в большинстве случаев и отпускать их не хотим, и воспринимаем отвлекающие мысли как досадную помеху на пути к движению к цели.

Бессилие как отказ от власти над мыслями требует отпустить мысли и вообще никогда ничего не натягивать. Это чревато уже тотальным абсурдом. Кроме того, это может быть вообще не абсурд, а сдача на милость физиологии мышления. Мысли могут приходить какие угодно, и далеко не факт, что это то, к чему следует стремиться. Психоанализ, например, учит, что сами собой (без так называемой цензуры) приходят бессознательные мысли об убийстве отца и инцесте с матерью (я, разумеется, огрубляю). На этом основана клиническая кушеточная терапия свободными ассоциациями. Это хорошо в ситуации психоаналитического сеанса, но вряд ли продуктивно для того, чтобы прожить так всю жизнь.

Помимо освобождения, которое дарит абсурд, помимо отказа от проектов мысли и от господства над смыслами, нужно еще что-то. Как принято говорить, существует «свобода от» и существует «свобода для».