При обдумывании экзистенциала бессилия возникает вопрос: к какому самоотношению он ведёт? Человек познает себя? Теряет себя? Воссоздаёт себя заново? Отворачивается от мира и ищет убежища в фантазиях? Бессилие ценная вещь, как мы увидели, но его надо как-то совмещать с познанием и адаптацией к жизни.

Левинас в очерке «Об избегании»[100], да и в других своих работах, иногда, как кажется, склоняется к мысли, что надо отменить самих себя, фактически остаться без Я. Мы видели, что бессилие обрубает проектирование, оно оставляет субъекта без планов на будущее. А без проектов и планов субъект ли уже это? Хайдеггер же однозначно указывает, что экзистенция по самой своей сути обращена к будущему (Хайдеггер не говорит о «субъекте», но я имею в виду субъекта в широком смысле). Человек без планирования будущего и человек, отказавшийся отЯ, —это очень близкие вещи, почти одно и то же.

В главе 3 я уже упоминала суфизм и выдающегося мыслителя-поэта Дж. Руми. Он проповедовал внутреннюю тишину, безмыслие, мистическое сосредоточение. Процитирую еще раз то же самое: «Прекрати болтовню! Как жаль, что ты не знаком с внутренней тишиной! Пошлифуй сердце день или два, сделай это зеркало книгой размышления»[101]. Суфии были мистики и почти монахи. В исламе формального монашества нет, но суфии часто жили коммунами вокруг одного учителя-шейха. В жизни они некоторым образом были устроены. Они не полностью отрицают жизнь. Ясно, что жить без Я невозможно. Так можно достичь мистического слияния с Богом и даже полной гармонии с миром, но только это должен быть мир оранжереи, в котором существование будут поддерживать более сильные люди. Суфии же рисовали вполне житейский мир. «Ведь если бы Он полностью лишил тебя преуспеяния, ты бы отчаялся: как же тогда посеешь зерно ожидания? Если сердце твое не посеет это зерно и не столкнется затем с бесплодностью, как оно распознает свое смирение перед Божьей волей?»[102]Здесь мы видим, что и проекты не запрещаются, однако ценны они только своим неисполнением. В конце концов, продвинутый суфий, конечно, обходится без проектов, полностью положившись на волю Бога. Но к этому времени он, так сказать, уже достаточно адаптирован к житейскому бытию. Его Я тоже исчезает, предварительно достаточно обжившись в мире.

Практики бессилия не для молодых людей. К.-Г. Юнг говорил, что в первую половину жизни естественно быть развернутым к миру, а во вторую половину — углубляться в себя[103]. Сначала, в молодости, необходимо, так сказать, сформировать позвоночник. То есть преодолевать трудности, учиться жить, тренировать целеполагание, искать призвание. Только примерно после 35-40 для некоторых станет ясно, что их призванием может быть аскетика и бессилие.

Я не случайно вспомнила Юнга. Именно он ввел в психологию понятие интроверсии. И это не только психологическое понятие, это субъектная установка, при которой внутреннее пространство субъектности становится важнее внешнего мира. Я полагаю, что человеку бессилия вполне естественно стать интровертом. Первоначально отказ от власти, от овладения миром и от его переваривания в своих целях приведет, думаю, к тому, что субъект сосредоточится на своем Я. Есть такое Я внутри субъекта, которое можно назвать некоей антенной, интуитивным приемником каких-то смыслов. Я не хочу трактовать его мистически, поэтому не буду трактовать никак. Это дорогое достояние внутреннего мира человека. Позже, в главе о ценностях, я опять вернусь к такого рода антенне.

И ясно, что с этим связано творчество. Творчество, разумеется, совместимо и с экстравертной установкой, в молодости люди часто бывают гораздо более творческими, чем во второй половине жизни. Музыка вообще часто дело молодых, к концу жизни музыкальное вдохновение нередко иссякает, композитор становится вторичен и неинтересен (конечно, я не говорю о гениях). Но если человек принимает расположение бессилия и если он при этом обращается к своему внутреннему миру, он вполне может пребывать в творческом состоянии. Вдохновивший меня Б. Манчо, которого я тут уже много раз упоминала, тоже был творческим человеком. Такое творчество дает свободу, в него можно поместить свою субъектность, в нем можно даже в некотором смысле испытывать чувство власти — власти над образами, в поэзии над смыслами, в музыке над звучанием. Такого рода власть не запрещается. Тем более что творец никогда не может властвовать над своими идеями до конца, они всегда немногоне его, они пришли к нему как бы извне. Он старается выразить их максимально правильно, он служит им. Мы можем здесь вспомнить слова Мариона о даре (я писала это в главе 3), дар — это то, что мое и в то же время не совсем мое. Служение — вот хорошее слово для творческого отношения к идеям. Я напишу о служении несколько слов в главе о ценностях.