Мы рассмотрели композицию открытого и закрытого алтаря и определили изобразительные приемы, которые служат для противопоставления сакрального и земного пространства. Как было показано, это противопоставление является общим для открытого и закрытого алтаря, однако оно передается в этих двух случаях различным образом.

Вместе с тем по ходу изложения были продемонстрированы формальные и содержательные соответствия между открытым и закрытым алтарем. Изображения открытого и закрытого алтаря, несомненно, тематически связаны — и это постоянно подчеркивается художником.

Напомним, что большую часть времени алтарь находился в закрытом состоянии и лишь по праздничным дням он раскрывался.

Обедня (месса) перед Гентским алтарем служилась каждый день, и, следовательно, прихожане в храме обычно видели закрытый алтарь. Они видели прежде всего изображение храма — внутреннего пространства того же самого храма, в котором они находились, — и в нем донаторов (хорошо им знакомых), молящихся перед изображениями святых, а именно, перед статуями Иоанна Крестителя и Иоанна Богослова. Иоанн Креститель держит агнца, и этого агнца донаторы — а вместе с ними и зрители — увидят затем в апокалиптической картине открытого алтаря. Здесь же и Иоанн Богослов, которому открылась эта картина и который описал ее в Апокалипсисе.

Изображение донаторов, по-видимому, непосредственно связано в данном случае с условиями создания алтаря. Донаторы не только заказали алтарное изображение: они построили придел храма (капеллу), в котором оно должно было находиться, и пожертвовали деньги на ежедневную мессу, которая должна была служиться — до скончания веков — за них и их предков[154]; этому соответствует изображение Вечной Литургии в общей композиции открытого алтаря (см. выше,Гл. II, §1)[155].

Таким образом, донаторы как бы всегда присутствуют в храме — в вечной, непрестанной молитве[156]. Находящиеся в храме люди (прихожане) соучаствуют этой молитве.

Донаторы молятся — и их молитвенному воображению открывается сцена Благовещения. Мы видим эту сцену как бы их глазами, через их восприятие. Донаторы вообще представляют людей, находящихся в храме.

Здесь же видны пророки и сивиллы. Подобно донаторам, они также видят сцену Благовещения, но они наблюдают ее сверху. В некотором смысле они, как и люди (донаторы), находятся на периферии изображения. Поэтому оправданы иллюзионистические приемы при их изображении. Книги пророков выступают вперед (в виде trompe-l’oeil),нависая над изображенной под ними сценой[157], и один из них (Михей) заглядывает вниз — он словно смотрит с верхнего яруса (с «райка») на открывающуюся перед ним картину[158].

Разница с людьми состоит лишь в том, что пророкам и сивиллам дано непосредственно увидеть происходящее — заглянуть сверху, — тогда как для людей эта сцена открывается лишь мысленному взору, через молитву.

Но Благовещение, открывающееся молитвенному воображению, — это пролог к тому, что предстает перед нашими глазами, когда алтарь раскрывается, — к сцене поклонения Агнцу. Сцена Благовещения как бы вводит основную тему композиции.

И вот алтарь раскрывается, и нашему взору предстает грандиозная картина, воплощающая в себе — в контексте апокалиптического видения — все основные моменты человеческого спасения.

Мы видим снова Марию, и она по-прежнему с книгой, подобно тому, как мы видели ее в сцене Благовещения. Но она уже во славе своей: на голове ее корона, окруженная двенадцатью звездами[159], и ангелы ей славословят. Мы видим и Иоанна Крестителя; поверх его рубища теперь драгоценный плащ.

Мы видим тех же пророков (а среди них и Вергилия, который говорил о пророчестве Куманской сивиллы и который как бы ее представляет[160]), и они, как и раньше, находятся на периферии изображения.

Наконец, мы видим Адама и Еву — первых людей, — и они снова возвращают нас в пространство храма, т.е. в наше, земное пространство. Они символизируют тех, кто является объектом спасения, т.е. род человеческий.

Так завершается наше восприятие, и мы снова возвращаемся в храм. Изображения святых — статуи Иоанна Крестителя и Иоанна Богослова — служили нам для выхода из пространства храма в сакральное пространство горнего мира.

Изображения живых людей — Адама и Евы — служат нам для возвращения в пространство храма, где началось наше медитативное путешествие. Поэтому изображения Адама и Евы коррелируют с изображениями статуй.

В целом Гентский алтарь предстает, можно сказать, как своего рода богословский трактат — он являет собой текст с вполне конкретным богословским содержанием. И мастер — Ян ван Эйк — указывает нам, как нужно читать этот текст.